Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

href="ch2.xhtml#id50">[80] цепь с сотней звеньев, с помощью которой измерялось все в окружающем мире. В мое время измерительная цепь представляла собой тонкую стальную ленту длиной пятьдесят метров, но в остальном за прошедшие сто лет в этой профессии мало что изменилось. Цепник по-прежнему носил с собой секатор и топор, чтобы расчищать от кустов и деревьев линии замеров, а также точильный камень и напильник, следя за тем, чтобы и секатор, и топор оставались острыми. Я научился обращать внимание на следы старых замеров, проведенных много десятилетий назад, – разрушенные межевые пирамидки из камней, гниющие колышки или похожие на вульву выросты коры на старых эвкалиптах. С помощью топора я осторожно снимал кору, пока не обнаруживалась глубокая впадинка в форме призмы, искусно вырубленная в стволе дерева давным-давно, иногда более столетия назад. Вершина перевернутой призмы служила землемеру контрольной точкой для его измерений.

Я любовался чудом этой неизменившейся раны, оставшейся точно такой же, как в тот день, когда ее вырубил другой топор. Время не исцелило дерево, а лишь оставило на нем шрамы, скрывая то, что все еще происходило внутри. Ибо под шрамом осталась рана, портал в прошлое, истекающий свежими соками настоящего, в который, если я буду вглядываться слишком долго, я начну падать. В тот день, когда я стоял перед съемочной группой японского телевидения во главе с девушкой-репортером, вместе с местными фотографами и скучающими журналистами, полными решимости снять единственную историю, имевшую особый смысл, и потом поскорее убраться отсюда, у меня возникло ощущение резкого набора скорости. Мне совершенно не хотелось обнимать г-на Сато. Возможно, он испытывал то же чувство. Но, не желая смущать ни его, ни кого-либо еще, я обнял его, а он меня. Казалось, все остались довольны.

Когда фотосессия и видеосъемка были завершены, я опустил руку. Г-н Сато продолжал прижиматься ко мне. Когда же я отшатнулся, собираясь отойти, его голова, казалось, уткнулась мне в грудь. Так мы и стояли. Возможно, он тоже падал в какую-то бесконечную пустоту, а может, все дело было в холоде. Не знаю. Не могу сказать, что мне нравилось, как он меня обнимал, этот человек, который, возможно, когда-то избивал моего отца, но я не знал, как избавиться от него, как лишить его уютного тепла моего тела. Я подумал о г-не Сато, страдавшем из-за своей дочери-инвалида, и о том, как в конце своей жизни он был справедливо наказан. А потом мне стало стыдно за то, что я так о нем думаю, понимая, что за этой мыслью кроется другая, которую я не хотел признавать. Я повернул голову и стал глядеть на деревья, на эти голые, печальные коряги; земля вокруг них казалась неухоженной и холодной, буйные травы и сорняки выглядели жалкими и заброшенными. Вся тамошняя природа казалась истерзанной и хаотичной, и я каким-то образом стал ее частью. Было слышно, как внизу морские волны набегают и отступают вдоль каменистого берега, как это всегда было раньше и всегда будет, словно они соучаствовали в преступлениях, грехах, любовях и страстях тех, кто проходил через эту печальную страну. Вся моя поездка казалась мне такой же непостижимой, как тот звук, с которым камни скатываются в небытие.

Поступил бы я так же, как г-н Сато? Но когда я попытался выбросить из головы этот вопрос, тотчас возник другой. Если г-н Сато, который казался мне порядочным человеком, был способен охранять пленных, творить зло или просто стоять в стороне, когда совершалось зло, мог ли я вести себя по-другому? Стал бы и я тоже участвовать в избиении заключенных, даже если бы мне этого не хотелось, принудил бы я голого мужчину замерзнуть насмерть, стоя на коленях в нескончаемом снегопаде, потому что этого от меня ожидали, потому что было слишком трудно сказать «нет»? Или я бы отвернулся и решил не помогать ему? Тут я потерял нить своих мыслей. День тянулся. Я подумал о пленнике, которого заставили всю ночь стоять на коленях в снегу без одежды, – эта история всегда приводила моего отца в неописуемую печаль из-за своей полной бессмысленности. Поступил бы я так же?

Мне вдруг стали ненавистны объятия г-на Сато, я возненавидел его до глубины души, когда он продолжал стоять, приникнув ко мне. Подул холодный ветер и стих. Потом стало еще холоднее, море продолжало набегать на берег и отбегать, мы больше не замечали друг друга, и мне пришло в голову, что ни один из нас понятия не имел, о чем думал или что чувствовал другой, и что нас, стоявших там, можно было принять за братьев.

Мы стояли так очень долго, покуда журналисты и телевизионщики уезжали, а над нами быстро сгущались темные тучи, которые, казалось, содрогались в неведомом осуждении и быстро рассеивались в разочаровании, а Внутреннее море отражало лишь свою собственную тайну. Что произошло? По сей день я понятия не имею. Нет никакого почему.

8

Не потому ли это так, что мы видим наш мир в сумрачном свете и окружаем себя ложью, которую называем временем, историей, реальностью, памятью, деталями, фактами? Что, если бы время существовало во множественном числе и мы тоже? Что, если бы мы обнаружили, что начинаем жить завтра, а умерли вчера, что мы родились из смертей других и жизнь в нас вдохнули из придуманных историй, которые мы составляем из песен, нагромождения шуток, загадок и прочих фрагментов?

Мой отец обычно смеялся над одним из своих товарищей-военнопленных, который рассказывал, что видел, как взрыв атомной бомбы осветил ночное небо над их лагерем, словно был день. Атомная бомба над Хиросимой взорвалась в 8:16 утра. Прошлое всегда лучше всего видят те, кто его никогда не видел.

9

Когда Томас Фирби нажал кнопку сброса бомбы над Хиросимой, мой отец сумел прожить больше трех лет в японском плену. Он каким-то образом пережил ужасы Чанги[81] и «Железной дороги смерти»[82]. Он каким-то образом сумел выжить на так называемых «адских кораблях», которые осенью 1944 года доставили выживших на строительстве «Железной дороги смерти» в Японию, втиснутых в непригодные для мореплавания старые корабельные корпуса без палубных сооружений. Теснясь в проржавевших казематах, полуголые люди терпели лишения, связанные с тайфунами, торпедными атаками американских подводных лодок и обстрелами с американских самолетов. К тому времени, когда они высадились на острове Хонсю, мечта о японской империи превратилась в неминуемую перспективу вторжения в саму Японию и того, к чему теперь призывал японский военный режим, – массовому самоубийству 100 миллионов японцев в рамках заново провозглашенного национального