Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

Ты здесь пел от всей души, и никто этого не замечал, ты говорил с людьми от всего сердца, и никто тебя не слушал. Я перевел взгляд на хостесс и сказал, что приехал туда, где мой отец когда-то в плену занимался рабским трудом. Она посмотрела на меня мечтательными анимешными глазами и моргнула. И, все еще улыбаясь, спросила:

– А что такое рабский труд?

13

Она продолжала улыбаться, и ее рот словно застыл в гримасе недоумения. Да и если уж на то пошло, весь мир, казалось, застыл с гримасой недоумения – и я вместе с ним. Как будто в этот момент мы оба участвовали в спектакле театра кабуки – я улыбнулся в ответ и продолжал улыбаться, и она продолжала улыбаться, и я продолжал улыбаться, и было трудно во что-то поверить или о чем-то подумать, потому что в тот момент я почувствовал, как меня наполнила вся печаль мира: за г-на Сато, прижавшегося ко мне, за моего отца, за улыбчивую японскую хостесс с глазами персонажа аниме, за всех в этом слишком теплом баре и за весь мир в эту чудовищно холодную, сырую ночь.

Я подумал о дедушке Кэндзи И—, который жил один в убогой хижине в горах и не мог подобрать нужных слов, как и я сам теперь не мог подобрать нужных слов, которые смогли бы выразить все мои чувства. Дедушка Кэндзи И— ходил среди призраков. Возможно, он, как и я, сам стал таким призраком перед смертью, живя в мире, где никто не знал и не желал знать, что когда-то произошло. Где-то существовал реальный мир, где все, что прошло, продолжало существовать. Но этого не было здесь, и, как ни странно, это казалось одновременно облегчением и кошмаром. Никто ничего не слышал из того, что я говорил, и никто ничего не видел из того, что я видел, и мы вместе, дедушка Кэндзи И— и я, продолжали вглядываться в бездну времени, зная только одно: то, что произошло, происходило всегда и никогда не перестанет происходить.

Я посмотрел в глаза девушки-хостесс.

– Да так, ничего, – сказал я. Кто-то похлопал меня по плечу. Это был Кэндзи И—. Не хочу ли я спеть что-нибудь?

14

Можно было бы утверждать, что наука неумолимо приближалась к открытию процесса расщепления ядра атома, и, следовательно, к изобретению атомной бомбы, и, следовательно, к Хиросиме. Но ничто в нашем мире не является неизбежным, и меньше всего атомная бомба в середине XX века – проект, который, как отметил один из его ключевых теоретиков, датский физик Нильс Бор, мог бы осуществиться только в том случае, если бы кто-то смог превратить целую страну в единую мастерскую, занятую этой задачей. На конференции высокопоставленных нацистских функционеров 4 июня 1942 года бывший ученик Нильса Бора, блестящий немецкий физик Вернер Гейзенберг, рассуждал о бомбе размером не больше ананаса, способной уничтожить целый город. Но позже, когда Альберт Шпеер задал Гейзенбергу вопрос, ответы физика показались ему «отнюдь не обнадеживающими… На разработку технических предпосылок для производства потребовались бы годы, самое малое, два года, даже при условии максимальной поддержки программы».

Шпеер потом доложил Гитлеру о результатах конференции.

«Гитлер когда-то говорил о возможности создания атомной бомбы, но эта идея, очевидно, была слишком сложна для его интеллектуальных способностей. Он также не смог осознать революционный характер ядерной физики. В двухстах конспектах моих бесед с Гитлером, – продолжал Шпеер в своей доскональной и утомительной манере, – ядерное расщепление упоминается только один раз, да и то в предельно сжатой форме. Гитлер иногда высказывался по поводу его перспектив, но то, что я рассказал ему о конференциях с физиками, подтвердило его мнение о том, что в этом вопросе не было особой выгоды».

Когда же Гитлер услышал, что Гейзенберг так и не дал окончательного ответа на вопрос Шпеера о том, можно ли управлять процессом расщепления атомного ядра, он был «не в восторге от возможности того, что земля в его подчинении может превратиться в сияющую звезду».

К тому моменту, когда Гейзенберг описывал возможность создания атомной бомбы размером с ананас, война в России уже обернулась для нацистов катастрофой, и в таких условиях любой проект должен был обещать несомненную выгоду. Поскольку Гитлер по-прежнему был убежден, что к 1943 году он разгромит и Советский Союз, и Великобританию, оставалась незыблемой его установка, согласно которой нацистский режим поддерживал лишь производство такого вооружения, которое могло быть приведено в боевую готовность в течение восемнадцати месяцев.

После того как нацисты прекратили исследования по созданию бомбы, они выделили ограниченные ресурсы на разработку «уранового двигателя», который впоследствии получил известность в США как ядерный реактор. Но и в этом они потерпели неудачу. В конце войны ведущих немецких ученых-ядерщиков, тем не менее, арестовали и поместили в английский замок недалеко от Кембриджа с целью выяснить, что им было известно, а что нет. С ними обращались как с уважаемыми гостями, проявляя к ним учтивость, а они и не подозревали, что все спальни и гостиные прослушивались. 6 августа 1945 года, незадолго до ужина, им сообщили, что союзники создали атомную бомбу и взорвали ее над Хиросимой.

15

Поначалу немецкие ученые отказывались верить, что отсталые, неотесанные американцы сумели достичь того, чего не смогла достичь германская цивилизация. Но, по мере поступления все большего числа подтверждений, их презрение сменилось гневом, а в конце концов благородным ужасом – когда они, не без своекорыстного лицемерия, осознали, что будет создано такое оружие, использование которого они как люди цивилизованные считали омерзительным и гнусным.

Беседы с ними продолжались: смятение от нанесенной им профессиональной обиды смягчалось показушным морализаторством, покуда англичане пытались выяснить, создавали ли они бомбу ради родины или ради нацизма, или, если уж на то пошло, собирались ли они вообще когда-либо серьезно заниматься созданием бомбы.

Сомнения немецких ученых по поводу проекта, их собственных способностей и самих их намерений росли по мере того, как их опасения и нескрываемое недоумение множились. Могли ли они создать бомбу? Создали бы они бомбу? Собирались ли они когда-либо создать бомбу? Был ли их провал неудачей или это была уникальная форма их пассивного сопротивления? Был ли их провал их провалом или это был их негласный триумф – или, в конце концов, это была ошибка их руководителей?

Пауль Хартек (физический химик): «Мы могли бы добиться успеха, если бы высшие инстанции нам сказали: “Мы готовы пожертвовать всем”». Карл Фридрих фон Вайцзеккер (физик): «В нашем случае даже ученые утверждали, что это невозможно». Эрих