Актер - Крис Макдональд

– Хм, – сказал он и, опустившись в кресло, ладонью разгладил складки на лбу, ничуть не удивленный тем, что я выбрал этот вечер для выяснения отношений. – Очень немногие способны, подобно шахматистам, продумывать развитие событий на несколько ходов вперед в надежде, что все сложится наилучшим для них образом. И хотя жизнь чертовски жестока в своей непредсказуемости, люди – большинство людей – меняются редко. На протяжении жизни их мотивы, как правило, остаются неизменными.

– Хотите сказать, что сделали это ради искусства?

– И ради фильма тоже, но по большей части – ради твоей работы, твоего роста. Ты был в абсансе, застрял в сумасшедшем доме, остановился в развитии. Отчаяние, которое ты испытал на съемках картины про дайверов, родилось из осознания, что вся твоя жизнь, твой метод, все тобою пережитое никому не нужно. Ради твоих зрителей я должен был показать тебе, что ты ошибаешься.

– Это не мой метод.

– Сам по себе метод не имеет значения. Важна верность идее, понимание, что наша индивидуальность блекнет по сравнению с тем, что мы можем дать людям. Греческие актеры не были знаменитостями, никого не волновало их душевное состояние. Они понимали, что приносят своим зрителям катарсис и что нет цели более великой. Инстинктивно ты всегда это чувствовал. Я не мог допустить, чтобы мир этого лишился.

– Мы ведь разговаривали в тот день, когда меня вытащили из воды. И вы все равно захотели, чтобы я вернулся туда, к Патрику. Я мог умереть.

– Или создать условия для алхимической метаморфозы. Икар, Адам. Бессмертие всегда торжествует над существованием.

Я часто задышал, глядя на него в зеркало. С какой небрежностью он говорит, как мало стоит моя жизнь! Или дело в том, что мне до сих пор хочется с ним согласиться? Я встал, с грохотом отодвинув кресло, и Джонатан поморщился от резкого звука.

Я прислонился к столу у дальней стены, на котором стояло четыре огромных букета. За одной из ваз кто-то припрятал упаковку болеутоляющего. Я начал смеяться от пришедшей в голову мысли.

– Это все из-за психотерапии. Вы испугались, что я пойду к мозгоправу. Поэтому встретились с Ванессой и заявили, что нужно как-то вернуть меня в строй.

Царапая тростью пол, Джонатан развернулся в кресле полубоком.

– Эмми Рид пошла к психотерапевту, и вы сбросили ее со счетов.

– Эмми Рид не творец. Творец понимает, что не может исцелиться, что увечья необходимы, чтобы двигаться вперед. А все эти разговоры… Снова и снова тебе талдычат, что ты достаточно хорош и должен принимать себя таким, какой ты есть, но все мы в глубине души понимаем, что это самообман. О, тебе бы понравилось общаться с психотерапевтом – телом и душой отдаться исцелению, избавиться от того самого, что отличает тебя от других.

Кто-то из участников церемонии забыл на столе бейдж. Судя по фотографии, он принадлежал элегантной женщине за пятьдесят, которая показалась мне смутно знакомой.

– Райя пыталась покончить с собой, – сказал я.

Я повернулся – Джонатан сидел опустив голову.

– Вы слышали, что я сказал? Райя, с которой вы работали, которой велели игнорировать предписания врача, наглоталась таблеток, пыталась умереть. Джонатан!

Я сорвал голос, отчаянно желая добиться от него хоть какой-то реакции. Схватил забытый на столе пропуск, натянул вокруг шеи фирменный ремешок Академии, как гарроту. Зрители на экранах разразились аплодисментами под конец чьей-то речи.

– Я рад, что ей не удалось, – произнес он, не поднимая глаз. – Райя хорошая актриса, а после всего пережитого могла бы стать выдающейся. Надеюсь, эта возможность еще не потеряна.

– Она чуть не умерла. А Патрик умер, пытаясь доказать вам, что он «выдающийся».

Я швырнул пропуск обратно на стол.

– У него могло получиться.

– Что?

– Стать великим актером. Признаться, я никогда не видел в нем особой перспективы. Но в ту ночь… он был великолепен.

Я смотрел на него в ужасе, в отвращении от того, что он это произнес, от того, что я его понял. Я всегда считал себя хорошим человеком, который посвятил жизнь актерскому мастерству, чтобы искупить вину перед другом, и только теперь осознал, что все-таки стал чудовищем, которым меня хотел сделать Джонатан.

– Вы должны были его остановить.

Он развернулся ко мне, глубоко вздохнул и посмотрел прямо в глаза.

– Как и ты.

– Я был молод.

– Ты был достаточно взрослым.

– Вы были его учителем.

– А ты – его другом.

– Почему вы его не остановили?

Я подскочил к креслу, навис над Джонатаном. Он смотрел сквозь меня куда-то в потолок, словно мои переживания были ниже его достоинства.

– По той же причине, что и ты. – Он опустил голову, посмотрел на меня исподлобья. – Хотел узнать, сделает он это или не сделает.

Его слова медленно оседали в голове, дышать становилось все труднее. Я озирался по сторонам, не в силах посмотреть ему в глаза, зная, что он прав. Конечно, он был прав. Дело было не в соперничестве и не в Нине. Я не вмешался, потому что хотел увидеть, как кто-то приносит высшую жертву ради искусства.

Джонатан с усилием поднялся, стукнув тростью по ножке кресла, его мышцы дрожали от напряжения.

– Я бы сделал этот выбор снова, – сказал он. – Ради того, кем ты стал, ради тех миллионов жизней, которых ты коснулся и коснешься в будущем.

Я думал про Патрика и его семью. Про Нину, годами винившую себя в его смерти. Про Райю, Линдси, Эмми, даже про того паренька, Артура, и всех его одногруппников. Думал про себя в детстве, как вместе с мамой смотрел на Марлона Брандо и беззаветно влюблялся в идею, в иллюзию. Потом – как маленькая Нина выступала с музыкальными номерами в спортивных залах, а Лив и Томми не могли отвести глаз, а потом – как девочка на детской площадке у меня на глазах превратилась в дерево, обнаружив в себе силу, о которой даже не подозревала. Джонатан был абсолютно прав – и абсолютно во всем ошибался.

Его рука легла мне на плечо. Не помню, чтобы он когда-нибудь ко мне прикасался, но не могу сказать, что это было неприятно. Подойдя к двери, он обнаружил, что та заперта, и повернул замок.

– У Бертольта Брехта при всех его пространных рассуждениях о сути театра была любимая фраза, очень простая, которой он проверял все, что делает, – сказал Джонатан, прежде чем открыть дверь. – «Пудинг познается во время еды».

Я глядел на него, ожидая, что он повернется, посмотрит на меня, но Джонатан не сводил глаз с висящих на крючке халатов.

– Прошлое – это