Я тебя найду - Харлан Кобен

– Пикси? – произносит Хейден совершенно мальчишеским голосом.

Снаружи завывают сирены.

На мгновение кажется, что Пикси собирается все отрицать… Но похоже, она устала сражаться.

– Ты бы вернул его. Или хуже. В любом случае ты бы разрушил семью. Поэтому да, я сказала тебе то, что ты хотел и должен был услышать.

По меньшей мере десяток полицейских машин выезжают на аллею у дома и выстраиваются в шеренгу.

– И это совершенно не важно, Хейден, – говорит Пикси. – Вы оба обязаны сесть в вертолет.

– Нет. – Это говорит Мэттью, мой сын. – Хочу знать, что тут происходит.

– Это просто такая игра, Тео, – отвечает Пикси.

– Я, по-вашему, глупый? – И он смотрит на меня: – Ты мой папа.

Я не понимаю, вопрос это или утверждение. Полицейские наводняют дом, бегут вверх по лестнице, кричат что-то там про поднятые руки, но я почти их не слышу. Мне вообще не до этого. Все, что я могу видеть, – это мой сын.

Мой мальчик.

Мне хочется встать на одно колено, но ведь Мэттью – восьмилетний ребенок, а не младенец. Я смотрю на него и отвечаю:

– Да. Я твой отец. Он похитил тебя, когда тебе было три года.

Мой сын смотрит на меня не отворачиваясь, не мигая. Я тоже. Это самый кристально чистый момент моей жизни. Мой сын и я. Мы снова вместе. И я знаю, что он это понимает. Он все понимает.

И как только это осознание окатывает меня с ног до головы, мое тело пробивает первая пуля.

Восемь месяцев спустя

Я стою слева от тети Софи, пока гроб моего отца – самый обычный сосновый ящик – опускают в землю. Сюда его несли Филипп и Адам Маккензи. На похороны пришла толпа полицейских, молодых, опытных и давно ушедших на пенсию. У папы была уйма друзей, и хотя с некоторыми из них он не виделся много лет, все они пришли проводить его в последний путь.

Я чувствую взгляд дяди Филиппа. Он только кивает, но это многое значит. Он был рядом со мной. Он останется рядом.

В поместье Пейнов в меня выстрелили трижды. И, как мне сказали, стреляли бы дальше, но Мэттью меня заслонил. Увидев его, полицейские прекратили огонь, а я уже был без сознания.

В мою правую ладонь скользит маленькая рука – в знак утешения. Я улыбаюсь Мэттью, затем перевожу взгляд на Рейчел, что держит моего сына за другую руку. От ее улыбки мое сердце бьется быстрее. Я взглядом даю ей понять, что все хорошо.

Мой отец так долго болел… Он был более чем готов оставить этот мир. Но, видимо, держался достаточно долго, чтобы увидеть, как меня реабилитируют и как я вновь привезу к нему его внука. Мне не выразить то, насколько я ему благодарен.

Все мы склоняем голову, читая кадиш. Я первым бросаю горсть земли на могилу отца. Следом за мной это делает тетя Софи, и в это время я держу ее за руку. Нет-нет, не для нее, а для собственного равновесия. Я два месяца пролежал в больнице, перенес шесть операций. Врачи говорят, вряд ли я когда-нибудь отложу в сторону трость, хотя я собираюсь хорошенько вкалывать на физиотерапии.

Мизерными шансами меня больше на запугаешь. Уж превозмогать-то я точно умею.

После похорон мы едем в Ревир, начиная неделю шивы. В старом доме разгуливают свои призраки, однако сегодня они почтительно умолкают. Среди нас мало истово верующих, но траурный обряд все же унимает боль от потери. Друзья семьи принесли в дом столько еды, что ею можно было бы заполнить Фенуэй-парк. По традиции шивы, я сижу на низком стульчике и слушаю рассказы о моем отце.

И на душе так спокойно.

Тетя Софи теперь будет здесь одна. Она сказала: «В этом районе вся моя жизнь». Я ее понимаю.

Как только стоящая ко мне очередь из рассказчиков ненадолго прерывается, тетя Софи хватает меня под руку и указывает на Рейчел: та как раз ищет на столе место для еще одной тарелки бургеров «Неряха Джо».

– Так у вас с Рейчел… – спрашивает моя тетя.

– Пока еще рано говорить, – отвечаю я.

– «Рано», тоже мне, – улыбается тетя Софи, она ничуть мне не верит. – Очень рада за вас. И твой отец тоже был бы рад.

Сглотнув, я смотрю на любимую женщину и признаюсь тете:

– Она делает меня таким счастливым.

Не знаю, говорил ли я когда-либо что-то правдивее этого.

Последними из очереди скорбящих ко мне подходят специальный агент Макс Бернстайн и его напарница Сара Яблонски. Они оба пожимают мне руки, одновременно выражая свои соболезнования. Бернстайн смотрит куда угодно, только не мне в глаза.

– Даже не знаю, подходящий ли это момент, – начинает он.

– Для чего?

– Для того, чтобы поделиться свежей информацией.

– Самое время, – отвечаю я, поочередно глядя на напарников.

Яблонски берет это на себя:

– Мы, возможно, нашли зацепку… насчет личности жертвы.

Речь идет о маленьком мальчике в постели Мэттью.

– Семейство Пейн финансирует один детдом за границей, – произносит Бернстайн, когда я смотрю на него. – Пока это все, что мы знаем.

– Но мы обязательно выясним больше, – добавляет Яблонски.

Я им верю, однако не думаю, что этого хватит.

Моя реабилитация заняла целых три месяца. Филипп и Адам лишились работы, причем в органах до сих пор идут разговоры о том, чтобы завести уголовное дело о соучастии на них и даже на Рейчел. Очень много шума вызвало убийство «охранников», застреленных мною в поместье Пейнов. Но, похоже, наш адвокат Эстер Кримстайн намерена доказать: ничего-то у злых языков не выйдет. Очень надеюсь, что она это сделает.

Я встаю со стульчика, желая немного размять ноги, особенно ту, что приняла пулю. Но по пути на кухню останавливаюсь, перехватив взгляд Ники Фишера – тот наблюдает за мной из угла, скрестив руки на груди. Он прилетел накануне вечером из своего общества во Флориде и первым делом пришел в этот дом, попросив меня выйти на улицу и поболтать наедине на крыльце. Двое уже знакомых мне громил, маясь у черного внедорожника, помахали мне рукой. Я помахал им в ответ.

Глядя в черное беззвездное небо, Ники Фишер сказал:

– Соболезную по поводу твоего старика.

– Спасибо.

– Расскажи мне все, как было, Дэвид. И смотри ничего не упусти.

И я послушался.

Вы, как и Ники Фишер, наверняка хотите услышать, что