Восьмой свидетель - Стив Кавана

Немного пометавшись по кухне, муха вылетела в прихожую, и он потрусил вслед за ней.

– Кларенс! – позвал я, выходя туда вслед за ним.

В холле пес неподвижно застыл, разглядывая что-то на стене.

Я предположил, что эту самую муху. Он глухо зарычал, а потом заскулил.

– Что такое, дружок?

Когда я подошел ближе, гудение стало громче. Кларенс вроде как уставился на картину на стене. Картина была более чем странная. На первый взгляд, она совершенно не вязалась с остальными элементами оформления дома. Золоченая рама, а внутри нее сидит в кресле какой-то старик в черно-красном одеянии, с распятием в руке, выглядывающий из этой рамы, словно из окна. Это не было похоже на те картины, которые я видел в детстве, – где глаза изображенных на них людей словно следуют за тобой по комнате. Но написано было здорово. И картина была старой. Очень старой.

Муха ползала по неровной поверхности краски, время от времени взлетая и с гудением тычась в нее.

Кларенс залаял.

– Эй, это всего лишь муха. Успокойся, дружок! – прикрикнул я на него.

Муха оторвалась от картины и улетела обратно на кухню. Секунду Кларенс смотрел ей вслед. Но не двинулся следом. Все так и стоял, расставив лапы и уставившись на темную страшноватую фигуру. Еще раз гавкнул. Картина ему явно не нравилась. Мне тоже.

– Она принадлежала моей матери, – сказала Элисон, присоединяясь к нам в прихожей. – А до этого ее матери, и она передала эту картину мне. Как и многие другие вещи. Большинство из них до сих пор у меня. Кроме того ожерелья. Я бы не задумываясь отдала этот портрет, только чтоб вернуть свое ожерелье.

– Вы поймали Алтею, когда она пыталась украсть браслет. А ожерелье полиция так и не нашла? – спросил я.

Она покачала головой:

– Моя бабушка потратила целое состояние, чтобы отыскать этот портрет после войны. Тот был спрятан в подвале в Варшаве, у ее подруги. И в пятидесятые годы перевезла его сюда. В детстве эта картина мне никогда не нравилась. Она пугала меня. Иногда мне казалось, будто этот священник смотрит прямо на меня. Глупость, конечно… Мне пришлось повесить ее на стену, когда мама подарила его нам на свадьбу. Ничего другого не оставалось. Сначала я не хотела, но когда она приходила, то всякий раз спрашивала, куда я девала портрет священника. С ней бывало трудно. Но я даже по этому скучаю. В конце концов Джон повесил его здесь, только чтобы она отстала. Вроде как в сторонке. Вы видите его всякий раз, когда поднимаетесь по лестнице, но он все-таки не настолько на виду, чтобы большинству людей приходилось на него смотреть. Я хотела снять его еще с тех самых пор, как мама… но у меня не хватило духу. Пока что.

Элисон вытерла слезу, и Джон, который тоже присоединился к нам в холле, обнял ее за плечи и легонько поцеловал в волосы – просто как напоминание о том, что он вместе с ней в ее горе.

– Руби тоже боится этого красного человека, – неожиданно сказал Томас.

Их уборщица и няня – Руби… Я еще не был с ней знаком. Но настал момент это исправить.

– Как это так, зайчик? – спросила Элисон.

– Руби боится человека на картине. Иногда я вижу, как она смотрит на него, и вид у нее испуганный.

На лице у Элисон появилось какое-то странное выражение.

Теперь мне и вправду требовалось поближе познакомиться с Руби.

– Послушайте, я заглянул не просто вас проведать, – сказал я. – Суд продолжится уже примерно через час. Элисон, я знаю, как вы поддерживаете своего мужа. Да, нам нужно, чтобы вы были рядом с ним, но могу я сегодня попросить вас прийти в суд немного попозже? На данный момент мне необходимо, чтобы вы собрали всё, что вам понадобится на несколько дней, и поселились в каком-нибудь отеле. Нам приходится принимать кое-какие меры. Это для вашей безопасности, плюс позволит освободить еще часть моей команды. Нам нужно действовать быстро, потому что и это дело будет продвигаться быстро. Как думаете – сумеете выполнить эту мою просьбу?

– Я не могу, – отозвался Джон. – Это как раз то, чего хотят соседи. Они хотят, чтобы я убрался с этой улицы. Я не сделал ничего плохого. И никуда из своего дома не уеду.

– Джон, – сказал я, – я знаю, какой гордый вы человек. И у вас для этого имеются все основания. Однако дело не в вас. Речь идет о безопасности вашей семьи. Я знаю, что вы хороший защитник и добытчик. Но прямо сейчас мне нужно, чтобы вы проявили благоразумие.

– Но они же увидят, что мы уехали! И решат, что я виновен.

– Они и так считают вас виновным. Вы хотите победить? Тогда позвольте моей команде делать свою работу. Отправляйтесь в отель. Все, что нужно, заказывайте в номер. Там вы будете в большей безопасности. Доверьтесь мне.

Джон упер руки в бока. Для него это было последней каплей. Он отчаянно пытался сохранить свою репутацию, свою работу, свой брак, свою семью, свой здравый рассудок. А теперь у него пытались отнять еще и его собственный дом…

Он сглотнул. Кивнул.

Ну вот и славно.

– Расскажите мне поподробней про эту Руби, – попросил я.

Элисон объяснила, что Руби и ее мама раньше жили на этой улице, но ее отец был алкоголиком и игроком и все потерял. Он сбежал, оставив их разбираться со всем этим, в том числе и с удержанием дома за долги. Элисон не была уверена, но слышала, будто отец Руби был деспотичным и вспыльчивым человеком, склонным к насилию. Ходили слухи, что он регулярно поколачивал маму Руби.

– Вся штука в том, что с таким прошлым просто удивительно, как она вообще ухитрялась жить дальше. Ее будущее вырвали у нее из-под носа. Но она не стала злой или угрюмой – просто заботится о своей маме, – сказала Элисон.

– Ее мама больна? – спросил я.

Элисон кивнула.

– Я не думаю, что ей так уж много осталось. Послушайте, я верю в Руби. Она была для нас такой опорой в последние месяцы…

Я уже собирался сказать, что Элисон когда-то полностью доверяла и Алтее, но прикусил язык.

Звук поворачиваемого в замке ключа привлек наше внимание ко входной двери, которая открылась, и в прихожую вошла совсем молоденькая женщина – лет двадцати с небольшим, в футболке, синих джинсах и светло-зеленой куртке. Волосы у нее были собраны в конский хвост,