Перевернутый Бог - Алексей Турбин

В комнате было три двери: красная, черная, белая. Человек в элегантном фраке, с бабочкой… его лицо было скрыто под японской театральной маской, которая изображает шута выдыхающего воздух (маска усобуки). Он указал мне на белую дверь… Я повернула позолоченную ручку и вошла в светлую комнату. Меня встретила женщина в строгом кимоно (мофуку), которое было абсолютно черным, на нем можно было разглядеть черные узоры. Ее лицо скрывала маска, которую используют в традиционном японском театре: оно изображало безграничную тайну, кокетство очаровательных гейш. Белоснежное лицо с окрашенным черным цветом ртом и тонкой линией волос: все дело в японской традиции чернения зубов. На голове был парик с традиционной прической для достопочтенных гейш. На люстре и в канделябрах горели свечи.

– Еву в Эдеме ждало искушение познать тайну создателя, – бархатным, обволакивающим, гипнотическим голосом произнесла женщина с лицом кокетливой японки, – но тебя ждет познание через многогранность любви. Лишь из-за женщины человек вкусил от древа познания… Что же произошло? Ветхим богом овладел адский страх. Оказалось, что человек ̶ самая большая из его ошибок, он в нем создал соперника себе, ̶ благодаря знанию становишься как бог… так писал Ницше. Смерть дает рождение новому ростку. Однажды, каждый из нас, хоронит свою любовь, свою нежность, свой трепет… Проходит через ненависть, обиду, безразличие… Безразличие праздной жизни – это обида на ушедшую любовь. Чувство любви, доведенное извращенной похотью до абсурда, избавляет человеческую душу от обиды на погребенную любовь. Сладостная боль и отвратительная нежность переплетается, как краски в воде. Боль и наслаждение. Наслаждение и боль. Раскрепощенность, табу, греховность, божественность, ненависть, брезгливость, поглощенность, унижение, покорность, рабство, эстетичность, отвращение – грани любви, желаний человеческого естества.

Словно заклинатель змей, жрец или колдун околдовывает вас своей магией, так и слова японки повергали меня в схожее состояние.

– Сними с себя всю одежду, – сказала она.

Я стала выполнять ее указания. Сперва платье, потом корсаж, шелковые светлые чулки на подтяжках, корсет, хлопковая сорочка, юбка и панталоны с ажурными рюшами, кружевом и шелковыми лентами ̶ все оказалось на полу. Я была, как Ева в Эдемском саду, только черные вьющиеся волосы на белоснежной коже, частично, скрывали мою наготу.

Японка одела на мою шею ошейник с кольцом… прикрепила металлическую цепь. Словно своего пса, на четвереньках, она ввела меня в следующую комнату. Это был большой зал с занавешенными шторами. В центре горела огромная люстра. Если я медлила, то ошейник впивался в мою шею, а японка дергала его еще сильнее. У меня болели колени. К ней подошло двое мужчин с обнаженным торсом и лошадиными головами. Они стали обвязывать мое тело веревками: руки завязали за спиной, ноги согнули в коленях и соединили с завязанными руками. Веревки впивались в бедра, ягодицы, грудь. Тело было изогнуто. Далее зацепили крюки за веревки, просунули их через свисающее с потолка кольцо и начали подвешивать. Затем закрепили веревку.

В зал вошли странно одетые мужчины с козлиными головами и в средневековых платьях. Их головы были похожи на чучела убитых животных, которые вешают на стену охотники. Они говорили какие-то заклинания и хлопали в ладоши. Я не понимала их языка. Мое состояние было таковым, что я потеряла связь с реальностью, потеряла ход времени. Мне казалось, что я – это не я, а другая личность. Время остановилось.

***

В следующий раз меня встретила женщина в золотой маске и пекторалью, как у египетских цариц. Такое ощущение, что передо мной предстала настоящая Клеопатра или Нефертити. Ее тело благоухало ароматными маслами. Поверх ленного платья, на ней было надето ажурное платье из бисера: собрано из неисчислимого количества бусин лазурного цвета. Широкие браслеты в виде змеи на руке, массивные серьги с подвесками и обруч с лентами на голове, на другом запястье золотой браслет с бирюзой, лазуритом и застежкой в виде скарабея.

Я разделась… Она надела на меня платье малахитово-лазурного цвета из бисера: изготовленное из фаянсовых бусин в виде сетки – оно лишь незначительно прикрывало мою наготу. На шею надела короткое ожерелье, состоящее из 5 рядов цепочек из жемчуга с золотой прямоугольной застежкой, которая была украшена изумрудами, рубинами и другими драгоценными камнями; серьги с подвесками, браслет с коброй на запястье и один на лодыжку.

Я открыла красную дверь… в зале было пиршество. За столом, накрытом различными яствами и сосудами с вином, сидели мужчины в белых тогах с пурпурными полосами, на их лицах были древнегреческие театральные маски: они изображали различные эмоции: грусть, веселье, гнев или досаду. Горели свечи, факелы. Обнаженные женщины, на которых были лишь драгоценные украшения и изысканные венецианские маски, совершали непристойные жесты и крутились в танце. В зале раздавались восточные напевы, играла живая музыка. Восточные красавицы, у которых грудь была лишь слегка прикрыта позолоченной бахромой, танцевали танец живота с таким изяществом и страстью, что позавидовал бы любой султан или шах. Одна из восточных красавиц, забравшись на стол, стала из кубка поливать себя вином. Мужчины, судя по издаваемым звукам, смеялись. Все предвкушали неистовую вакханалию в честь древнегреческого бога виноделия. Я, заколдованная, наблюдала за происходящим. В зал зашла египетская царица. Она взяла меня за руку и повела к столу…

Я лежала на столе. Вино лилось на мое тело. Восточная музыка раздавалась среди стен этого алтаря раскрепощения похотливых и страстных фантазий. Омар Хаям своим прахом освятил бы эти стены, римские сенаторы оценили бы изысканность данного маскарада, а маркиз де Сад отвел бы для этого празднества множество строк. Я не буду описывать все детали, чтобы не смущать саму себя этими строками ̶ пусть они останутся лишь в моих воспоминаниях. Эта оргия, которую трудно себе даже вообразить, останется лишь в моих снах наяву…

Омар Хаям писал:

Лучше пить и веселых красавиц ласкать

Чем в постах и молитвах спасенья искать.

Если место в аду для влюбленных и пьяниц

То кого же прикажете в рай допускать?

***

Дома, раздевшись, я пристально смотрела на себя в большое бронзовое зеркало: рассматривала свое обнаженное тело, следы от веревок и кровоподтеки. Я выпила вина. Оно согрело меня и смыло чувство омерзения от собственного грехопадения.

***

Откуда это чувство сексуального возбуждения от состояния вещи, состояния резервуара, общественного клозета, в который каждый может справить свою нужду? Это что-то архаичное, возможно, то, что в извращенной форме пришло до наших дней. То, чего мы