Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

желал узнавать, что там происходит на своей шкуре. Хватало разговоров среди пациентов о нечеловеческих опытах и чудовищных экспериментах, которые проводили над несчастными, оказавшимися там. Клеменс хоть и не слишком доверял этим слухам, но и не мог считать их бредом. Может быть, его рассудок и поврежден, но все же, не на столько, чтобы так рисковать.

Последним посетителем палат был Охранник, совершающий утренний и ночной обходы. Он проверял насколько прочно закрыты замки и все ли больные на местах — не слишком сложная работа. Не смотря на долгий срок лечения, Клеменс никогда не мог запомнить его имени. Впрочем, память в последнее время постоянно подводила его.

Когда за дверью раздался лязг железного запора, Клеменс уже сидел за своим маленьким письменным столиком, держа в руках уже заклеенный конверт с письмом. Работу он закончил около часа назад, но никак не мог заставить себя вернуться в пропахшую потом и сыростью жесткую кровать. Он поднял взгляд на вошедшую медсестру и кивнул головой в знак приветствия. Вертевшийся в голове вопрос так и норовил сорваться с языка. Клеменс поднялся, прижимая к груди письмо, коротко взглянул на девушку.

— Доброе утро, — произнес он хрипло, — Если можно, я хотел бы узнать…

— Все вопросы к доктору, герр Тиштель, — холодно отозвалась медсестра, — Вы же знаете, мы не уполномочены…

— Один вопрос. Всего один. Мориц Циглер… Он получил распоряжение. Его перевели из лечебницы?

— Герр Циглер был выписан из лечебницы, Клеменс, — понизив голос ответила девушка, окинув его взглядом, — Это все, что известно мне, и то, что нужно знать вам. Понимаете?

— Понимаю, — тихо ответил Клеменс, а спустя секунду добавил, — Это все, что я хотел знать. Спасибо.

* * *

Каждое утро в лечебнице начиналось с приема лекарств. Клеменс не знал их названий, не разбирался в дозировках, не понимал длительности курса, но покорно принимал таблетки, капсулы, драже и порошки, запивая их несколькими глотками безвкусной воды ежедневно. Какое действие они оказывали на его неокрепший разум, он не представлял, да и не чувствовал разницы. В любом случае, прием медикаментов был необходим, если не хочешь оказаться на минус первом этаже, среди настоящих безумцев — очень суровая, но действенная мера пресечения. Он проглотил красную пилюлю, поморщился и вернул пустой стакан девушке.

Каждодневный моцион завершен, можно было выходить в общий зал. Здесь больные занимались своими делами, читали, общались, даже смотрели бесконечные религиозные передачи, от которых Клеменсу сводило скулы.

Сколько пациентов находится в лечебнице, Клеменс мог сказать только относительно: мужское отделение включало плюс-минус двадцать человек. Как объяснили доктора, когда Клеменс оказался здесь впервые, за решетчатым забором с южной стороны находится женское отделение, с запада — детское. В центре двора — старый заросший сад. Никаких контактов с больными противоположного пола. Когда такое говорили врачи, пациентам приходилось верить на слово: общие прогулки были строго под запретом, а попытки пробраться на соседнюю территорию карались жестоко и беспромедлительно. Слухов про соседние здания было множество, но фактов было преступно мало. Верить россказням сумасшедших Клеменс не привык, а после и вовсе, махнул на эту тему рукой. Все, что оставалось у него это его палата с голубыми стенами, да письма, скрупулезно и старательно написанные на листе белой бумаги. Все остальное находилось на грани объективной реальности, и переставало существовать.

Этим утром в общей комнате было людно. Когда Клеменс вышел из своей палаты в сопровождении медсестры, то успел невольно отметить, что место Морица, прямо возле окна за квадратным журнальным столиком пустует. Конечно, ничего удивительного, после полученного распоряжения, но тем не менее, факт оставался фактом. Клеменс унылым взглядом пробежал по комнате и молча уселся на одинокий стул у стены. До завтрака оставалось не менее получаса, но коротать их в своей палате он не желал. В компании время всегда идет быстрее, а иногда случаются забавные и веселые штуки.

В общей комнате было порядка восьми человек. Клеменс выхватил из толпы беспокойного Артура, бесцельно листающего старый журнал о моде, молчаливого и замкнутого Кевина, старательно раскладывающего на столе пасьянс, и мрачного, словно грозовая туча, Вальтера, сидящего у противоположной стены. В отличие от всех остальных, кто находился на принудительном лечении, этих людей Клеменс считал более-менее адекватными и нередко вел с ними затяжные унылые беседы. Остальные же являли собой точную противоположность и являлись яркой иллюстрацией сумасшедшего дома, словно сошедшей со страниц какого-то учебника.

Был здесь некий Йозеф Хауслер, постоянно утверждающий, что именно он изобрел электричество. Навязывал он свое мнение всем и каждому, непременно вворачивая этот факт в любую беседу.

Находился Юлиус Риттер, мнивший себя директором лечебницы и по совместительству, рисующий скабрезные картинки на обоях. От его художества был вне себя весь медперсонал, но поделать с ним ничего не мог.

Пребывал Хорст Михель, упорно считающий себя звездой телеэкрана, где психиатрическая клиника — только декорации к его программе. Он вел репортажи из каждой комнаты и палаты, не закрывая рта ни на минуту, чем мешал не только пациентам, но и персоналу, однако его не предпочитали держать с остальными. Сейчас Хорст подносил к лицу сжатый кулак, имитируя микрофон, прочищая горло для утреннего освещения событий за прошедшую ночь.

Была еще пара-тройка любопытных экземпляров человеческого безумия, но сейчас Клеменс не обращал на них внимания. Все его мысли были сосредоточены на письме, спрятанном в кармане больничной пижамы. Он поднял руку, приветствуя Артура и Кевина — те согласно кивнули в ответ.

Вальтер даже не повернул головы.

Слухи в стенах клиники разносятся быстро. Клеменс четко знал, о чем пациенты ведут речь, даже не вслушиваясь в беседу.

— Как прошла ночь, Клеми? — обычный вопрос Артура, с которого начинался всякий день в этих стенах. Клеменс мог досконально и точно рассказать о чем пойдет речь, какие вопросы будут заданы и чем диалог закончится. Когда разговор перерастает в каждодневный ритуал, начинаешь предугадывать события не хуже ярмарочных фокусников.

— Как всегда, — меланхолично отозвался Клеменс, не слишком-то настроенный на долгую беседу, — Что тут может быть нового, кроме распоряжения?

— Тоже верно, — уныло согласился Артур, все еще листавший пожелтевший от времени журнал, — Тем не менее, кое-что новое есть. Распоряжение получил Мориц. Говорят, что его выписали.

— В то время, когда я изобрел электричество, —