Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

А, ведь действительно, зачем? Клеменс завозился на кровати, спустил на пол ноги, укутался в одеяло и привалился спиной к стене. Если временно забыть о распоряжении, то что он помнит о своей жизни? Что заставило его лечь в эту проклятую лечебницу имени Медарда Баума много лет назад? Что осталось за той кованой решеткой, в Глекнере, городе, постоянно сокрытом снегом или туманом?

«Мое имя Клеменс Тиштель, мне тридцать восемь лет, — проговаривал про себя Клеменс давно заученные слова так, словно думая о них впервые, — Я фотограф и кинооператор. У меня есть жена Виктория и сын Ральф. Я прожил в Глекнере всю свою жизнь. Женился в двадцать четыре… Или я снова путаю? Что из этого я помню наверняка? Почему я оказался здесь, и почему я не получаю ни одного письма? Почему никто не приходит даже навестить меня?»

От этих мыслей Клеменсу стало не по себе, словно шею сдавили крепкой и упругой петлей. Неужели Вальтер был прав, и лекарства, которые принимает каждый пациент клиники, только усугубляют его состояние? Или это один из побочных эффектов экспериментальной медицины, которую так любят практиковать в подобного рода заведениях? Действительно, черт возьми, как же это удобно: сделать из больных подопытных мышей, чтобы отрабатывать на них свои живодерские навыки! Интересно, какую легенду придумал Главный Врач, чтобы оправдать эти варварские методы? Может, давно сказал родным, что Клеменса нет в живых? Но как же письма, которые он отправляет каждый день? Неужели Почтальон с ним заодно?

Клеменс сцепил зубы, медленно осмысливая эту идею. Кажется, слишком проникся идеей Вальтера и теперь ему всюду мерещатся всякие ужасы и заговоры. Хотя, с другой стороны, разве можно мыслить иначе, если находишься в психиатрической клинике?

Мертвенно бледный лунный свет продолжал заливать его крохотную палату, когда Клеменс внезапно встрепенулся. Он не знал, сколько времени провел в раздумьях и вязких, как болотная грязь, воспоминаниях, но кажется, что диск луны немного сместился в сторону. В больнице было неспокойно. Еще издали он различил шум голосов — разговаривали медсестры и санитары, но сквозь слишком толстые стены разобрать слова Клеменс так и не сумел. Слышались шаги, разносился приглушенный звон старой железной каталки, подпрыгивающей на неровном полу.

Не иначе, как кому-то из пациентов понадобилась скорая медицинская помощь, или…

— Вальтер, — осознал Клеменс, поднимаясь на ноги и отбрасывая одеяло к стене, — Господи, они пришли за ним!

Верно, подумал он, ощущая, как надрывно забилось сердце. Миновало двое суток с того момента, когда распоряжение вступило в силу. Показалось, что звук голосов становился все ближе и ближе. Лязг металлических колес звучал почти оглушительно, и Клеменс был уверен, что этот грохот перебудит добрую половину пациентов, если тот час не прекратится. Он представил себе неторопливую процессию, движущуюся с дальнего конца коридора, но почему не слышно Главного Врача? Неужели тот, и правда, ждет Вальтера в одной из лабораторий, там, в подвале, среди чудовищ и ужасов, препарированных из больных рассудков и безумных идей?

Клеменс ощутил, как покрылся холодным потом. Он затаил дыхание, прислушался. Голоса зазвучали прямо возле его двери, и Клеменс испуганно отшатнулся к койке. На какое-то мгновение ему показалось, будто ночные визитеры обязательно явились именно за ним, но он спешно отогнал эту глупую мысль. Он сделал несколько осторожных шагов к двери, из-за которой пробивался яркий электрический свет. Разобрать о чем говорили за стеной, было невозможно, как бы он не старался, но Клеменс уловил только разрозненные обрывки разговора. «Новое белье», «морг», «конец смены», «триста двенадцатая», и самое главное, что прозвучало, точно приговор в зале заседания. «Подвал. На минус четвертый». Этого было достаточно.

Лязг каталки удалялся, голоса снова зазвучали тише и глуше. Клеменс представил себе, как процессия новоявленных палачей движется к триста двенадцатой палате, дальше по коридору. Вальтеру тоже не спится этой ночью, он давно ждет гостей и, наверное, так и не сомкнул глаз. Пройдет еще несколько минут, прежде чем подействует укол релаксанта, его положат на каталку, зафиксируют тело ремнями и увезут в темноту лечебницы, куда больше никому хода нет. На минус четвертый этаж, существование которого всегда считалось выдумкой. Его вещи соберут, сложат в пластиковые пакеты и отправят в мусор. Постельное белье снимут, принесут новое. В медицинской карте напишут короткое слово «умер». И от Вальтера ничего не останется.

Клеменс дрогнул от этих ужасных мыслей, не в силах разобраться, где объективная реальность переросла в бредовые идеи и догадки. Некоторое время он простоял возле двери, словно нетерпеливый ребенок, жаждущий узнать секреты взрослых, после чего, покачиваясь, вернулся к своей койке и сел на край. Слова Вальтера снова грянули хором в его голове, отзываясь острой режущей болью.

«Нужно бежать отсюда, — холодно осознал Клеменс, взирая на безразличный к его страхам серебристый пятак луны, — Бежать, как можно быстрее, пока не получил распоряжение. Не хочешь пойти путем Морица и Вальтера — надо делать ноги. Необходимо рассказать Кевину и Артуру о том, что услышал этой ночью. Нужно запомнить все то, что произошло. Записать на бумагу. Записать сейчас же. Главное — сегодня не спать. Нельзя позволить себе уснуть. Иначе будет слишком поздно».

Звезды за окном весело подмигивали ему, когда Клеменс поднялся на ноги и подошел к столу. Карандаш он нашел на ощупь, а вот правильно положить лист бумаги оказалось чуть более сложной задачей.

Луна почти не давала света, когда Клеменс, дрожа всем телом не то от холода, не то от волнения, начал выводить вслепую первые буквы.

6

Под потолком горела тусклая желтая лампочка. Одинокая, засиженная мухами, на длинном тонком шнуре. Дрожащий слабый свет не мог осветить помещение целиком, и теперь порожденная им толпа теней, засела в углах камеры, словно выжидая момента напасть. Сквозь проржавевшую решетку, заменявшую собой левую стену, пробивалось бледное оранжевое свечение сигнальной лампы. Кажется, ее не выключали ни днем, ни ночью, но за бесконечность лет в тюрьме, Клеменс привык к ней точно так же, как к жесткой койке, сырым каменным стенам и запаху гнили. Он заморгал, приложил ладони к глазам, прогоняя сонливость, тихо пробормотал проклятье. Настолько глупое и бессвязное, что сам не понял ни слова.

«Все же уснул, — подумал он, внезапно разозлившись на самого