Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

— Я не знаю, что за той решеткой Клеми, — ответил Вальтер, не отводя от ворот взгляда, — Но я точно знаю, что будет со мной завтра, когда Главный Врач придет в мою палату. И это будет не выписка в город, поверь мне. — Что это тогда? — голос Клеменса, как казалось, стал на полтона выше, — Что такого ужасного несет за собой распоряжение, черт возьми? Сначала Мориц, теперь ты…

— Сколько человек получили такие распоряжения за время твоей болезни, Клеми?

— Не могу сказать. Меня постоянно подводит память. Поэтому я здесь. Не помню ничего дальше вчерашнего дня. И то, только основные события…

— И я не помню, — вздохнул Вальтер, — И никто из нас. Но каждый болен по-своему. А кратковременная амнезия — только предпосылки к более серьезным бедам нашей психики. Спроси Йозефа или Кевина, как много помнят они?

— Не переводи тему, раз сам начал разговор. Так что ты знаешь о распоряжении?

— Немногое. И уж совсем малое из того, что хотелось бы рассказывать другим. Я болен, Клеми, это факт. И я уверен, что меня переведут в подвал. Вниз. А вам скажут, что меня выписали. Так поступили с Морицем. Так сделали с Кристофом. Так поступили с сотнями наших предшественников, которые были здесь до нас. У них эта практика отработана безукоризненно, как всегда.

— В подвал? За какую провинность? Что ты мог сделать не так?

— Узнаю завтра у Главного Врача, — хмуро отозвался Вальтер, — Все говорят, что там, внизу, содержат самых опасных психов. Убийц, насильников, мразей всех мастей, но я уверен, что это не так. Подвал не одноэтажный, как мы привыкли считать. Он идет на минус восемь этажей. Все они связаны лестницей и лифтом, как бусины на четках.

— Тогда что там находится на самом деле? — Клеменс понимал, что вовсе не хочет этого знать, но понимал, что от этого вопроса уже не уйти. Во всяком случае, до завтрашнего утра, когда блаженная забывчивость сотрет все моменты этого дня, как ластик грифельный след, — Морг? Хранилище трупов? Чего ты так боишься?

— Чудовищ, — просто сказал Вальтер, посмотрев на Клеменса впервые за всю беседу, — Монстров, которых они там прячут от нас. Ты не замечал странностей в поведении докторов и медсестер? Разве ты не связываешь собственную амнезию с этим местом? Как сильно тебе помогают таблетки, которыми нас пичкают? Что ты помнишь о своей прошлой жизни? О своей семье, о своих друзьях? О своей работе, в конце концов?

— Немногое, но это не повод ударяться в крайности, Вальтер.

— Да пойми ты, глупец. Врачи препарируют нас ночами, выкачивают тварей из наших голов и размещают их в специальных клетках, в подвале. Кто знает, кого они взяли из твоего рассудка, а кого изъяли из моего? Ты не помнишь этого, потому что таблетки, которыми нас потчуют вместо завтрака, обеда и ужина просто блокируют нашу память! Это необходимо, чтобы избавляться от пациентов, когда те становятся совсем не нужны, понимаешь?

— Чушь какая-то, — отмахнулся Клеменс, испуганный и разочарованный одновременно, — Бред. Не могу поверить, что ты такое говоришь. Кто тебя надоумил на это?

— Я и не ожидал, что ты мне поверишь, но следовало попытаться, — вздохнул Вальтер, улыбнувшись краешком губ, — Вспомнишь, в свое время и поймешь, каким был дураком. Я бы посмотрел, что будешь делать ты, когда получишь распоряжение однажды утром. Но, как известно, мертвым писем не пишут.

— Вы с Морицем сговорились? Просто ты повторяешь его речь. Слово-в-слово! — Клеменс почти кричал, — Да что тут с вами? Господи, это лечебница так на вас действует?

Вальтер огляделся кругом, задумался, поднял взгляд к заснеженному тусклому небу и пожал плечами.

— Это не лечебница, Клеми, — ответил Вальтер, помедлив секунду, — Это тюрьма.

Свет в палатах отключили ближе к девяти часам. Печально мигнула на прощание лампочка в голубом плафоне и в комнате воцарилась глухая темень, рассеянная бескровным блеклым светом, льющимся из маленького окна. Кажется, снег уже прекратился, и отекшие тучи медленно поползли в стороны, открывая бледную луну и холодные звезды. Мутное серебристое сияние вырывало из темноты письменный столик и одинокий покосившийся стул. Неясно виднелся новый лист бумаги, приготовленный для утреннего письма, тускло отсвечивал карандаш на краю крышки.

Клеменс долго не мог уснуть. Он лежал на своей панцирной койке, укутавшись в одеяло, тоскливо созерцая ночное небо. Раз за разом, словно по кругу, он проматывал в голове моменты уходящего дня, надеясь зацепиться за них и закрепить в памяти, хотя и знал, что это не поможет. Каждое новое утро сжирало остатки прошлого дня, оставляя только смутные образы, да неясные мысли. Что-то подобное ощущаешь, когда просыпаешься ото сна — некоторое время еще помнишь увиденное, а потом стирается из памяти и это, оставляя только общие наброски.

Слова Вальтера продолжали звучать в его ушах. Естественно, в них было достаточно много настоящего бреда и откровенного безумия, но что-то мешало Клеменсу махнуть на эти догадки рукой. Или в голосе Вальтера звучал неподдельный страх, помноженный на панику и уверенность, или тот, и правда, знал чуть больше, чем ему следовало бы, но было в его идеях что-то мрачное и убедительное. Настолько серьезное, что мешало уснуть.

Нет, Клеменс не желал верить в чудовищ и монстров. Все это было плодом больного воображения, но вот с документом под названием «распоряжение» явно было что-то не так. Сперва Мориц, теперь Вальтер. А сколько людей ушло до них? Почему только сейчас он начал обращать на эту ситуацию внимание? Что говорили те, другие, после того, как получали распоряжение и уходили навсегда? Если бы только он мог вспомнить. Что если все знают о подвале гораздо больше него? Йозеф, Хорст, Артур или Кевин? Что если ему говорили об этом. Предупреждали. А он просто забыл из-за своей проклятой амнезии.

Так или иначе, но сегодня ночью не станет Вальтера. Интересно, как скоро за ним придут? Прибудет Главный Врач, выписывающий больного из его палаты, или просто зайдет несколько санитаров, готовых отвести пациента на его последний прием?

«Последний прием, — подумал Клеменс отстраненно, — Звучит слишком траурно. Я ведь нездоров. Моя психика не справляется с действительностью, а воображение рисует то, чего нет. Потому что, будь иначе, зачем бы я был