Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

Такое в тюрьме случается редко. Клеменс посмотрел на Артура, усевшегося на соседнюю лавку, но тот даже не обернулся. Клеменс заметил, как у него дрожат руки и спешно отвел взгляд. Кто знает, вдруг Охранник почувствует его волнение. За последствия ручаться не мог никто из них. Подземные этажи были куда страшнее немедленного наказания — смерти, за бунт и непослушание.

«Неизвестность, вот имя истинного страха, — подумал Клеменс, разворачивая лист перед собой, — Нет ничего страшнее неизвестности и беспомощности. А все остальные фобии, страхи и ужасы — просто надуманные фикции, чтобы оправдать собственную трусость»

Интересно, сколько раз эта мысль до этого дня приходила ему в голову? Сотни раз? Или она явилась впервые? Клеменс взял карандаш, сел удобнее, расслабился, поднял взгляд на безымянного Охранника, созерцающего своих последних пленников.

— Двадцать минут, — произнес тот, коротко, словно отрубая фразы, — Вы знаете, что делать. Начали.

Клеменса воротило от этого безжизненного безликого голоса. Он подавил в себе вновь проснувшуюся ярость и приступил к письму. Первые слова обращения к жене и сыну давались ему тяжело.

Двадцать минут тянулись долго. Дело было даже не в том, что писать в город было не о чем, а в том, что нервы Клеменса были наряжены настолько, что он мог услышать их звон, похожий на звучание виолончели. Он не позволял повернуть головы в сторону и сосредоточился на работе. Послание получалось слишком коротким, но мысли его занимало совсем другое. Он несколько минут размышлял, что написать последним, и остановился на фразе «Простите. Я просто слишком любил вас». Карандаш оставил последний след на бумаге и снова замер в его руках. Острый кончик грифеля почти не затупился. Клеменс ждал, вперив взгляд в письмо перед собой.

Он не повернул головы даже тогда, когда пленники стали относить к ящику законченные письма — скорее тени, чем живые люди. Клеменс поднялся только тогда, когда встал Артур. Бумага жгла его пальцы, словно раскаленная добела.

Он шел следом за другом, а его сердце отбивало истеричный неровный ритм, как метроном, отсчитывающий время. Все должно было случиться с минуты на минуту, и время, как будто замерло.

Клеменс не увидел первого удара, или просто не среагировал на него, впав в некое подобие транса. Он увидел, как Артур метнулся к Охраннику, вцепился тому в горло и повалил его на один столов. Громыхнула опрокинутая лавка, раздался крик, послышался шум борьбы. Все вокруг происходило так медленно, словно безумный кинооператор растягивал пленку неудачного фильма, выискивая худшие сцены.

«Но ведь кинооператор — это я, — изумленно подумал Клеменс, наблюдая за тем, как Охранник пытается скинуть с себя обезумевшего от ярости и страха Артура, — И этот фильм снимаю только я. Я сам раздал роли, я сам писал сценарий. Или нет? Может быть, эта тюрьма, только декорации к моему фильму, а я просто забыл, что все мы играем роли? Но почему тогда они убивают друг друга по-настоящему?»

Охранник даже не изменил безразличного выражения своего лица. Его железная рука вцепилась в волосы Артура, заставляя того отшатнуться и на мгновение выпустить шею врага из рук. Мелькнул огромный сжатый кулак, послышался хлесткий звук удара, и Артур захрипел, сжимая горло руками. Он отступил на шаг назад, черная густая кровь, будто краска, тянулась за ним тонкой полосой.

«Перебита гортань, — подумал Клеменс, выбрасывая свое письмо в сторону, — Господи Боже, что же мы делаем…»

Остро заточенный карандаш, спрятанный под бумагой, вошел в основание шеи Охранника под острым углом, прочертив под кожей острую прямую линию. Клеменс, словно во сне, успел ощутить, как тонкий грифель пробивает кожу, уходит внутрь и вязнет в мышцах, мясе и связках. Все казалось невероятным, бредовым и слишком медленным. Не показалось ли ему, что впервые лицо Охранника дрогнуло? Неужели он оказался простым смертным, и в глазах Клеменса он прочитал свой приговор?

За его плечом хрипел Артур, слышались крики пленников, завывал, отхаркиваясь пенистой кровью, умирающий Охранник, с которого в один момент слетело все его могущество и показное спокойствие.

«Какая глупая смерть, — подумал Клеменс, — И как нелепо он играет свою роль. Кто набирал актеров для этого фильма?»

Не в силах справится с чувством нереальности происходящего, Клеменс отвел сжатый кулак, чтобы снова ударить по торчащему карандашу, проталкивая его еще глубже, в сведенную судорогой плоть, почти до упора. Карандаш хрустнул, или хрустнуло что-то внутри? Что чувствует человек, когда сталкивается с собственной смертью лицом к лицу? Мог ли Охранник знать, что именно карандаш, который лежал на столе перед ним еще полчаса назад, окажется его убийцей?

Обо всем этом успел подумать Клеменс, прежде, чем осознал, что его замерзшим рукам нестерпимо горячо от хлещущей на них крови. Он шагнул назад, повалился на стол, оглушенный миллионами звуков и отзвуков, внезапно ударивших в него со всех сторон, содрогнулся.

«Неправильно. Все так неправильно, — думал он, пытаясь вытереть окровавленные ладони о собственную серую грязную робу, — Мы сделали это? Мы убили его. А что теперь? Где Артур? Почему он молчит?»

Раздался грохот, что-то тяжело ухнуло, упало и разбилось. Тысячи осколков веером взметнулись в воздух, и Клеменс с удивлением понял, что это нарезанные кадры кинопленки. Прежде, чем он протянул к ним ладонь, коротко лязгнул металл. Рядом раскололось небо, посыпалась вечность, помещение заволокло пороховым дымом.

Клеменс так и не узнал, что ударило его в грудь, выбивая дух и погружая сознание в такую темноту, в сравнении с которой мрак тюремной камеры казался ярким солнечным светом.

Прежде, чем тьма окончательно завладела им, Клеменс успел подумать, что эту сцену необходимо вырезать из его фильма, или попытаться переиграть ее заново.

8

Первым, что он почувствовал, было легкое, но настырное движение. Он ритмично падал и поднимался, снова и снова, опять и опять, настойчиво и из раза в раз. Темнота плескалась вокруг него, густая, как древесный сок и непроглядная, будто сама слепота. Он купался в черном беззвучии, изредка всплывая к самой поверхности, то снова опускаясь на самое дно, ощущая тьму каждой клеткой своего уставшего тела.

«Ненавижу море, — думал он, покачиваясь на волнах собственного воображения, — Господи, зачем я вообще купил билет на этот лайнер. Закончится, в конце