Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

После шести недель возникает прямая угроза жизни голодающего. Появляются серьезные проблемы мозговой деятельности, большую часть времени человек проводит без сознания, не реагирует на раздражители и окружение. После того, как организм переработал и использовал все доступные запасы минералов и витаминов, настает черед цинги и желтухи. У некоторых людей, на этом этапе, наблюдается слепота и глухота.

Смерть наступает на исходе шести недель от сердечной недостаточности или избытка токсинов в изможденном организме.

На этом рассказ Юлиуса обрывался, и Клеменс понимал, что и не хотел бы знать больше. Ужас перед лицом неминуемой опасности, был таким же реальным, как чертов заброшенный лайнер и бесконечное море вокруг. А дальше было бы только хуже.

В краткосрочной амнезии, начисто лишающей его последних воспоминаний, Юлиус справедливо винил голод. Помутнение сознания и постоянные головные боли тоже его рук дело. По мнению Юлиуса, голод длился около трех недель. Значит, контроль над судном был потерян около трех месяцев назад. А само плавание длится уже с полгода. Клеменс никак не мог понять, почему аварией и исчезновением с радаров Морского блика не занимается ни полиция, ни береговая охрана. Не говоря уже о том, что о двадцати пропавших пассажирах, должны без умолку твердить во всех СМИ.

Что же случилось с судном на самом деле, и когда был пройден тот рубеж, когда цивилизованные люди превратились в настоящих диких зверей, готовых порвать друг друга на части? Клеменс не мог дать четкого ответа на этот вопрос. Такой информацией обладал только Капитан, да еще этот парень, Охранник, держащийся на верхней палубе. Наверняка в каюте Капитана полным-полно провизии. Ему не нужно думать о том, как выжить, или не стать пищей самому, для обезумевшей команды. Он теперь не покидает своих покоев, отправляя на нижние ярусы Охранника, если тому нужно передать Распоряжение. Распоряжениями тут называется экспресс выписка. Бесплатный билет на тот свет. Кто-то говорил, что получившего распоряжение убивают и сбрасывают за борт. Другие считали, что тело несчастного отправляется в трюм, где расчленяется и потрошится, чтобы забить кладовые для оставшейся безумной команды. Клеменс не знал, во что именно нужно верить, поэтому верил и тем, и другим.

Побороть голод было тяжело, но сохранить рассудок еще сложнее. Его передергивало только лишь об одной мысли об изувеченных и обезображенных трупах, сваленных на нижней палубе лайнера. О человеческом мясе, висящем на крюках, о теплой крови, сцеженной в консервные банки. Его воспаленное воображение ярко, подробно и красочно рисовало темные картины нижних уровней, о которых только доводилось слышать.

— Чем дольше мы ждем спасения, тем выше шанс того, что наше распоряжение будет следующим, — мрачно повторял Юлиус, глядя в черный круг иллюминатора, за которым бесновалось безразличное ко всем человеческим бедам море, — Каннибализм на корабле — обычное явление для старых времен. Так было плоть до одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года, прежде чем, судебное решение внесло свои коррективы в морские обычаи. Но поверь мне, когда вокруг ничего нет, когда нет даже надежды на спасение, границы между прошлым и настоящим стираются, Клеми, и люди превращаются в настоящих чудовищ. Когда сюда доберется полиция, спасатели, да хоть сам Господь Бог, вместо нас найдут только объеденные трупы, а то, и вовсе, просто горы костей.

Клеменс не спорил с ним, но и не соглашался. Равнодушие к собственной гибели давно перестало его пугать, а все попытки выбраться из плавучей тюрьмы только оттягивали неизбежное. На сколько хватало памяти, они пытались добраться до верхней палубы уже дважды. И дважды потерпели неудачу. Первый раз их было пятеро, потом трое. Чем мог закончиться последний забег, по залитым кровью трапам и лестницам даже не хотелось думать.

Клеменс молчал, привалившись спиною к стене каюты, безмолвно смотрел в угол и будто спал наяву.

10

Кажется, много веков назад, наравне с другими негласными законами моря, существовал еще один древний морской обычай, согласно которому находящимся перед угрозой голодной смерти морякам дозволялся каннибализм. Необходимым условием для этого было единодушное согласие всех умирающих от голода, и бросание жребия кого убить и съесть первым. Жребий бросался до тех пор, пока не оставался последний выживший, или не приходило спасение. В этой ситуации был чистый прагматизм — лучше дать морякам хоть какой-то шанс выжить, чем неизбежно погибнуть всем. И это признавалось не только разумным, но и законным по морскому обычаю, а спасшиеся моряки не подвергались за такой свой вынужденный каннибализм абсолютно никакому судебному преследованию. Какой отпечаток такое действие накладывало на разум несчастных, никто не задумывался, да и кого волнует психическое состояние выжившего, если рвется тонкая пленка цивилизованности, превращая человека в обезумевшее животное.

Клеменс попытался не думать об этом, когда дрожа всем телом, повернул вентиль на двери в каюту, стараясь, чтобы грохот металла не выдал его присутствие.

А ведь всего полгода назад все было совсем другим. Наверное, полгода, поправил он себя, спохватившись. По ощущениям, с того момента, когда он поднялся по трапу в Глекнере на борт, и до теперешнего момента прошла целая вечность. И вечность эта никак не думала заканчиваться. Кто мог подумать, что обычному плаванью будет суждено превратиться в филиал преисподней, а каждый прожитый день будет тянуться, словно год. Клеменс попытался вызвать в своей памяти образ жены и сына, но натолкнулся только на густую пористую темноту. Он знал историю собственной жизни и мог подробно расписать предшествующие плаванью события, но разница между понятиями «знать» и «помнить», оказалась слишком велика.

Конечно, во всем виноват этот чудовищный голод, въевшийся в каждую клетку его существа. Клеменс постарался не думать, как доведенный до крайности организм начинает перерабатывать сам себя, пожирая мышцы и сухожилия, набрасываясь на печень и почки, вгрызаясь в сердце и легкие. Руки нестерпимо дрожали, и ему пришлось сделать немалое усилие, чтобы справиться с ними. Холод металла под пальцами он уже не чувствовал. На самом деле, он не чувствовал почти ничего, кроме сонливости и бесконечной слабости. Даже ощущение голода, сводившее с ума первые недели, теперь ослабло и пропало вовсе — организм смирился со своей участью, а вместе с ним ушел страх смерти. Клеменс теперь хотел