Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

того момента, как Клеменс вошел внутрь, он понял, что они опоздали. Хорст был еще жив, но в воздухе витал запах смерти — нечто подобное ощущаешь, попадая в морг или оказываясь на ночном кладбище. Журналист лежал на мокрой от крови смятой кровати, уставившись невидящими глазами в безобразный серый потолок. Его грудь судорожно опускалась и поднималась, когда тот дышал, а на губах лопался, и снова созревал блестящий красный пузырек.

Ноги Хорста были грубо отпилены по колени ржавой ножовкой по металлу, валяющейся прямо возле входа. Чудовищные раны попытались перетянуть ремнями, но жгуты давно соскользнули, и густая черная кровь пульсировала тонкой струйкой, сбегая по шелковистой простыне, обильно орошая упавшие подушки. Кисть правой руки отсутствовала, заканчиваясь острой грязно-серой костью, стыдливо торчащей наружу, и Клеменсу подумалось, что ее даже не отпиливали, а просто отломили, как пластиковой игрушке.

И все же, самое ужасное заключалось в том, что эти останки все еще жили. Хриплое тяжелое дыхание было таким громким, что казалось, могло поднять весь лайнер на ноги. Клеменсу привиделось, как медленно встают в темноте, и бредут, пошатываясь по узким коридорам орды обглоданных истерзанных трупов, ведомые безумным Капитаном. Картина была такой яркой и свежей, что тот час встала перед глазами. Клеменс загнанно огляделся по сторонам, стараясь успокоить разыгравшееся воображение.

— Господи! — тихо сказал Юлиус и закрыл ладонями лицо.

11

К выходу на верхнюю палубу вел железный грубый трап. Ступени здесь были чище, чем там, внизу, и Клеменс почти физически ощущал отвращение к красным следам, которые оставляли его грязные ботинки. Он стал очень внимателен к мелочам после каюты Хорста, слишком щепетильным, слишком чувствительным к малейшим изменениям. То, что им с Юлиусом пришлось совершить десять минут назад, теперь не казалось дикостью или кощунством — отныне он понимал, что другого пути быть просто не могло. Своего рода первая и последняя помощь. Отнимать жизнь гораздо проще, если свято уверен в своей правоте. Прежде его бросало в ужас только лишь от одной мысли об убийстве, но теперь внутри что-то умерло и окаменело. Погибло вместе с Хорстом в тот самый момент, когда он подобрал с пола окровавленную подушку и поднес ее к лицу искалеченного товарища. Он словно знал, что нужно делать, хотя никогда прежде не задумывался о таких вещах. Опустить подушку, придавить руками, закрыть глаза и ждать. Ждал недолго, но даже этот срок показался ему нестерпимой вечностью. Он скорее ощутил, чем понял, что несчастный перестал дышать, но даже тогда не убрал подушку с лица, пребывая в полусонном обморочном состоянии.

Лишь когда Юлиус потянул его за руку, он встрепенулся, медленно пришел в себя и отступил на несколько шагов назад, поскальзываясь на густой холодной луже.

— Довольно, Клеми. Все кончено, — голос Юлиуса был таким же холодным и пустым, как море за бортом, но в нем послышалось одобрение, — Ты поступил правильно.

Клеменс не нуждался в поддержке или одобрении. Он с трудом воспринимал действительность, тщетно осознавая, что не отдает отчета своим поступкам и решениям, словно следуя установленному сценарию. Ужас от проделанной работы, который он ожидал, обрушится на него, словно могильная плита, теперь незаметно дремал в глубине его души, даже не пытаясь выбраться наружу. Убивать людей просто. Даже слишком просто, думал Клеменс разочарованно.

Юлиус не сказал ни слова, когда они вышли из каюты, ставшей могилой преуспевающего журналиста Михаэля Хорста, не нарушил молчания, когда они миновали коридор, не проронил ни звука, когда они начали подъем по лестнице. Клеменс хотел заговорить, но слова оказались слишком длинными и тяжелыми, чтобы выдавить их через засохшие губы. Он слепо шагал вперед, вслушиваясь в скрип шагов, будто пьяный, покачиваясь из стороны в сторону.

Дверь из коридора была приоткрыта. Свежий холодный ветер врывался им навстречу промозглыми порывами, словно негодуя. Клеменс добрел до конца, с усилием взялся за вентиль и медленно потянул на себя.

Первое, что он увидел, было грязно-серое, пенистое море. Свинцовая гладь протянулась вокруг крохотного лайнера, насколько хватало глаз, сливаясь воедино с беспросветным бескровным небом, опадающим густыми валами на далекой линии горизонта. Кажется, у художника закончились краски, и теперь он рисовал марины небрежными лихорадочными мазками, стараясь как можно плотнее закрыть белый простор холста. Единственное, что почувствовал Клеменс, оглядываясь вокруг, словно завороженный — это бесконечное одиночество. Еще никогда ему не было так пусто и тоскливо, как стало сейчас. Вероятно, нечто такое ощущают игрушки, когда их выбрасывают на свалку прежние хозяева. Он бессильно оглянулся на Юлиуса, но тот только лихорадочно покачал головой.

Клеменс запретил себе думать, выбираясь на верхнюю палубу мелкими шагами. Он казался самому себе легким, невесомым, почти эфемерным, любой порыв ветра мог сбить его с ног и швырнуть в свинцовые пучины. Холодный морской воздух пьянил.

— Шлюпки, — прокричал он Юлиусу, но на самом деле голос его больше напоминал шепот, — Где шлюпки?

Кажется, несколько спасательных шлюпок, привычно висевших на боковых креплениях лайнера, он видел тогда, когда еще только поднимался на борт. Просто удивительно, как за столько времени морского заточения, идея покинуть лайнер этим путем не приходила им в голову. Конечно, быть может, они уже совершали попытки добраться до верхней палубы, но едва ли доходили до этих мест. Уж выход на свежий морской воздух Клеменс бы запомнил, даже не смотря на свое замутненное голодом сознание. Юлиус, пошатываясь, ткнул пальцем в сторону, даже не оборачиваясь, и побрел следом. Его изможденное лицо показалось Клеменсу гримасой каменной статуи. Он тяжело обернулся и пошел вперед.

Море за бортом кипело. Ветер трепал одежду, завывал в снастях, забирался под рубашку, но Клеменс знал, что судно не движется с места, словно приколотая к листу гербария бабочка. В этот момент он был единым целым с лайнером Морской Блик — металл от металла и плоть от плоти. Тропы безумия и трапы палуб переплетались друг с другом, разбитые воспоминания и распахнутые двери кают не имели различий, умерший двигатель и замирающее сердце были сделаны из одного куска железа. В них обоих, и в Клеменсе, и в корабле, царил бесконечный одинаковый холод и одинаковая мертвая пустота.

Как помнил Клеменс, лайнер Морской Блик был крохотным. Некоторые яхты, которые он видел в лодочном клубе Глекнера, и то были больше.