Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

— Зачем ты напомнил об этом сегодня? В Новый год?

— Затем, что ты должен придумать, как жить и выживать дальше, вот почему. Ты болен, Клеми. И дальше будет только хуже.

— Мне жаль, что я ничего не смог сделать, — проронил Клеменс так тихо, что сам едва разобрал и услышал, — Эта проклятая буря…

— Ты не врач, Клеми. Да, и будь ты врачом, меня бы это не спасло. Когда-нибудь, ты поймешь это. И усвоишь одну простую истину. Все вокруг тебя, совсем не то, чем кажется.

Клеменс ухмыльнулся. Коротко, лишь уголком губ. В голове его царила блаженная звенящая пустота. Сейчас он ляжет, уснет, а на утро не вспомнит ничего из того, что сказал ему мертвец. Как он забыл о том, что Юлиус умер. Как забыл о том, что на самом деле произошло с экспедицией.

— Что стало с остальными? Ты помнишь?

— Они ушли за помощью. В зону эвакуации.

— Это не так, Клеменс. Кто-то из них покончил с собой. А кого-то убил ты, чтобы сохранить продукты. За помощью ушло лишь двое. Ты знаешь, почему ты не заходишь в другие отсеки нашей базы?

Клеменс задрожал. Мелко, истерично, судорожно.

— Аварийный протокол на базе заблокировал двери. Я просто не могу попасть туда.

— Нет. Там лежат тела тех, кого ты убил. И тех, кто умер сам. Вспоминай.

— Это все ложь! — прокричал Клеменс дико, — Этого не может быть! Я не верю тебе! Ты — только мое видение, только голос в моей голове!

— Ложь. Это очень хорошее и правильное слово, Клеми, — мрачно подтвердил Юлиус, медленно возвращаясь к своей койке, — Как ты думаешь, что из того, что тебя окружает, можно назвать лживым, а что истинным, а?

Клеменс не проронил ни звука. Он поднес банку к губам, сделал еще один глоток.

15

Когда Клеменс открыл глаза, в спальном отсеке царила густая темнота. Он заворочался на месте, протер глаза ладонью, попытался разглядеть хоть что-то в царящем сумраке вокруг, но так и не сумел. Темнота наползла на него со всех сторон — густая, плотная, непроницаемая.

«Видимо сел аккумулятор в фонарике, — подумал он, зевая во весь рот, — И зачем только мы с Юлиусом оставили его на включенным на ночь?»

Клеменс закрыл глаза, собираясь с мыслями, осторожно стараясь понять то, что же на самом деле произошло вчера прежде, чем его сморил сон. Кажется, они праздновали Новый год. Хотя, слово «праздновали», будет уж слишком громким. Потом Юлиус сказал ему, что расскажет о чем-то важном. И, вроде бы, рассказал. Но, вот, только о чем… Этого Клеменс никак не мог вспомнить. Видимо, сказывалось недоедание, нервное напряжение, и непривычная для организма, хоть и небольшая, доза алкоголя. Он выпил не меньше двух банок, кажется, а вот Юлиус не прикоснулся ни к одной. Клеменс покосился в сторону койки товарища, стараясь разглядеть его силуэт в потемках.

— Эй, Юлиус, ты спишь? — позвал он тихо. Юлиус не издал ни звука. Видимо, спал, и достаточно крепко, так что Клеменс решил его не будить. Он задрал рукав куртки, бросив взгляд на светящиеся стрелки часов — почти четыре утра. Обычно, в это самое время, он еще во всю спит, так что же могло потревожить его сон в этой законсервированной станции, среди бесконечного снега и льда?

Скорее всего, это был звук. Потому что свету, да и другим раздражителям взяться в бункере негде. А звук — дело простое. Опадет пласт снега, упав на крышу лаборатории, затрещит остывающее дерево в баке для сжигания мусора, распрямится пластиковая бутылка или завоет ветер, в конце концов. Равно или поздно приходится привыкнуть к обилию звуков в тишине, если хочешь спать крепко.

Правда, тогда остается вопросом, почему таким мелочам удалось его разбудить, если прежде он не обращал на них никакого внимания. Возможно, звук, который он услышал, был совсем другим, непривычным, новым.

«Новый звук? Вот это уже бред, — подумал Клеменс, вглядываясь в пропахшую дымом темноту, — Откуда здесь вообще взяться чему-то новому?»

И все же, мысль была интересной. Лаборатория включает в себя восемь отсеков, соединенных друг с другом небольшими шлюзами — переходами, чтобы в случае поломки, поврежденный участок можно было заблокировать и отключить. По факту, каждый сегмент их базы является автономным, и может существовать без другого. Аварийный протокол, запущенный на станции, заблокировал выходы в другие модули, оставив в их распоряжении только центральную часть радиосвязи, а вышедшие из строя генераторы законсервировали все выходы, кроме главного навсегда. Если только их уже не нашли, а те звуки, которые он слышал сквозь сон, были шумом спасательного вертолета. Или вездехода. И скоро весь этот ужас закончится.

Мысли метались, как птицы в комнате под потолком. Клеменс отбросил одеяло в сторону, скинул ноги с койки, сел, затаив дыхание, прислушался к тишине. Вслушивался долго и старательно, пока вся звенящая тишина не начала ему казаться средоточием шумов и звуков, а темнота перестала казаться беспросветной. Или в комнате появилось некое освещение, или Клеменс настолько привык к темноте, что улавливал даже силуэты предметов. Он отогнал от себя все другие мысли, сосредоточился на одной, самой важной, замер, стараясь вычленить шум голосов и лопастей над головой, но безрезультатно.

Спустя целую вечность, длившуюся около пяти минут, в темноте комплекса раздался первый звук. Тот самый, который разбудил его четверть часа назад. Прозвучал он коротко, тихо, почти неразличимо, зато больше, чем реально. Нервировавшее его прежде электронное пиликанье центрального компьютера — звук сигнала. Кто-то пытался выйти с ними на связь. Последний раз он слышал такое десятки дней назад, задолго до аварии. Никогда прежде Клеменс так не волновался. В отличие от всех прочих мелочей, окружавших его последние месяцы на базе, именно монофонический восьмибитный сигнал казался реальнее и грубее набатного колокола.

Клеменс не помнил, как оказался на ногах. Он не отдавал себе отчета в том, как двигался, проскальзывая через дверь шлюза в центр связи, залитый сейчас мертвенно бледным зеленым сиянием. Экран включенного монитора казался ему, привыкшему к темноте, таким ярким и слепящим, что он несколько секунд закрывал глаза