Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

вырывая из тьмы пачки перевязанных бечевкой конвертов. Их было много. Даже слишком много — наверное, больше тысячи в одной только коробке. Он неловко опустился на колени перед ними, схватил первую стопку, чтобы увидеть имя и адрес отправителя. Морис Циглер — это имя было знакомым. Кажется, много лет назад Клеменс знал человека с такими инициалами. Но что они могут делать здесь, в этом странном огромном архиве, да еще и посреди ледяной пустыни, оставалось только гадать.

Клеменс задрожал, сам не в состоянии понять от холода или от нервного напряжения. Он рывком поднялся на ноги, шагнул к следующему стеллажу, опрокинул новую коробку. Та оказалась прочнее предыдущей, и чтобы ее разорвать пришлось приложить немалую силу. Внутри, как и ожидалось, плотно, аккуратно и бережно были уложены ряды одинаковых белоснежных конвертов. Клеменс посветил на первое из них. «Вальтер Франк, — прочитал Клеменс одними губами — Какое знакомое имя… Кто этот человек? Он был со мной на базе? Здесь? Или я знаю его еще по Глекнеру? Черт… никак не вспомнить»

Он не решался рвать конверты, да и не в состоянии был бы понять написанное в письмах, даже если бы решил их открыть. Мысли в голове все больше напоминали разоренный улей — идеи и отголоски воспоминаний непрерывно кружили в его голове, пробираясь все глубже, в подкорку, прямо к центру. Еще немного и от них просто-напросто лопнет голова. Клеменс закричал дико, громко, истерично. Так резко и звучно, что даже испугался сам. Он отшатнулся от коробки Франка, словно от чумной ямы, рывком поднялся на ноги и отправился к следующему стеллажу, опрокидывая ящики и разрывая коробки.

Имя «Клеменс Тиштель» он нашел в коробках на дальнем стеллаже, когда надежды на это почти не оставалось. Больше нескольких часов он проблуждал в этой звенящей темноте, хотя стрелки на фосфоресцирующем циферблате так и не сдвинулись с места, а потом, и вовсе, медленно поползли назад.

За это время, кажется, он успел обойти порядка пары десятков полок и обнаружить не меньше десятка знакомых имен. Каждый отдельный стеллаж был выделен под конкретную фамилию, выложен в хронологическом порядке и содержал не меньше сотен различных коробок, покрытых рядами одинаковых и разноцветных штампов. Клеменс зажал ручку фонарика зубами, почти не чувствуя, как холодный металл леденит губы, вцепился в ближайший картонный ящик, озаглавленный собственным именем и стащил его с полки на пол. Коробка оказалась прочно заклеена скотчем — аккуратно, надежно, в несколько слоев, так что сорвать крышку голыми руками оказалось не так-то просто. Наконец он вспомнил о связке ключей от базы в кармане, и вскрыл упаковку ими, орудуя, будто тупым ножом.

Письма. Бесконечные связки писем, перемотанные веревками, выложенные с любовью и старанием друг на друга так бережно, что ни один уголок не был загнут или измят. Клеменс прикинул на глаз примерную толщину стопки — не меньше полусотни только здесь. Сколько же бумаги влезет в этот проклятый ящик? Клеменс вцепился зубами в край бечевки, распутывая плотный узел. Когда с веревкой было покончено, он осторожно вытянул из стопки первое письмо, разложив остальные неровным полукругом, чтобы видеть все и сразу. Луч фонарика бесновался в его руках, вычерчивая кривые линии на черной кафельной плитке пола. Почерк, без сомнения, принадлежал ему самому. Как и роспись отправителя. Да и имя, и адрес получателя были верными — Виктория Тиштель, Нойхаузер 126. Только вот, писал ли он их на самом деле? Или, быть может, это только игра его больного воображения, как Юлиус, там, позади, в холодном бункере?

Клеменс отстранился, встал с колен, привалился спиной к металлическому уголку стеллажа. Сердце его грозило вот-вот вырваться из груди, когда он замерзшими пальцами попытался вскрыть письмо, чья бумага оказалась слишком уж надежной и прочной. Неумолимый штамп «Вернуть отправителю» резал глаза. Руки не слушались его, и тогда Клеменс, зажав уголок зубами, поспешно рванул в сторону. Это оказалось намного проще.

Не обращая внимания на то, что вместе с конвертом он прихватил и изрядный клочок письма, Клеменс затаил дыхание, поспешно отрегулировал луч фонаря, превратив его в мягкое серебристое свечение, и зажал его подмышкой.

Письмо было коротким — всего несколько тетрадных листов, исписанных его размашистым неровным почерком с приплюснутыми заглавными буквами.

Клеменс поспешно развернул их, близоруко поднес к глазам, пытаясь вникнуть в суть написанного, но в этот момент вспыхнул необычайно яркий свет.

И в этот момент больше ничего не осталось.

17

Он сидел в тяжелом кожаном кресле, положив дрожащие руки на мягкие подлокотники. Первое, что он увидел — тяжелый дубовый стол, заваленный кипами бумаг, и пустую пепельницу, в ложбинку которой была вставлена тлеющая сигарета. Яркая настольная лампа, устало накренившаяся вперед, бросала снопы яркого света на раскрытые пухлые папки и ряды почтовых штемпелей и печатей. Напротив него, не отрываясь от чтения, и не поднимая головы, сидел невысокий худощавый мужчина, внимательно изучавший документы через толстые очки. Клеменсу он показался знакомым, но он никак не мог вспомнить его имени. Он попытался открыть рот, но слова застряли где-то глубоко внутри и он не проронил ни звука. Просто терпеливо ждал, изумленно оглядываясь кругом, словно ребенок, угодивший за кулисы циркового представления.

Помещение, в котором он оказался, являлось просторным светлым кабинетом с широкими, чисто вымытыми стеклами. За стеклами медленно и величаво проплывали тяжелые серые облака. Шел первый за этот год снег, но как бы Клеменс не старался, он не мог разглядеть ничего, чтобы скрывалось за бесконечной белой пеленой. Иногда ему казалось, что там вздрагивают ветви деревьев, порою видел силуэты далеких домов, а иногда различал смазанные человеческие фигуры, хотя и признавал, что и то, и другое, может быть только игрой воображения. Он оторвался от окна с большим трудом, словно оставил за ними что-то очень важное.

Сам Клеменс был одет в дорогой костюм. Черный пиджак, черные брюки, белая сорочка — все чистое до омерзения, словно секунду назад было одето на манекене в примерочной. Стойкий запах химии раздражал ноздри. Клеменс пошевелил рукой — часы пропали, а вот обручальное кольцо оказалось на месте.

Кажется, раньше он не носил этой одежды. Было что-то другое: пальто, пуховик, куртка, свитер и джинсы, но точно не строгий костюм, годный на празднование или траур.