Вернуть отправителю - Виктор Доминик Венцель

что владеете некоторой информацией по делу о пожаре. Когда Хорст пришел на встречу, вы застрелили его из пистолета, что использовался бы в вашем новом фильме, как бутафория, не заряди вы его боевыми патронами. Тело вы сбросили в море, верно? К слову говоря, Хорста еще не нашли.

Мысли о тюрьме пугали вас, а правило, где все тайное становится явным и вовсе превратилось в жизненное кредо. Ликвидационно-исправительные учреждения, полные отбросов и ублюдков всех мастей казались хуже смерти. И вы задумывались о суициде, но не в серьез. Вы слишком берегли собственную жизнь, чтобы так просто распрощаться с ней.

Но даже на этом вы не остановились. Тогда вы еще любили Викторию, чтобы кидаться ей в лицо обвинениями и доказательствами, и медленно вынашивали в голове план дальнейших действий. Не думаю, что Виктория догадывалась о вашей игре, но поведение было слишком подозрительным. Тогда вы осознали, что нужно действовать быстро. Даже слишком быстро.

Вы пригласили Артура Гизе стать костюмером в вашем новом фильме, договорившись с ним о встрече накануне Рождества в маленьком загородном домике, который предусмотрительно сняли пару дней назад. Вы обещали привести с собой договор и контракт, а так же некий аванс, зная, что Артур — меркантильный человек, и непременно купится на это.

Единственным, что вы не учли, было то, Артур приехал не один, а со своим другом и помощником Кевином Фоссом. Протеже. Вы понимали, что таких удачных шансов больше может не представиться. Отказываться от своей затеи было слишком поздно. Вы застрелили обоих все из того же пистолета. Но в силу нервов или неопытности в таких делах, наследили. Все, что вы знали о человекоубийстве, вы почерпнули из книг и сценариев, поэтому о дальнейших своих поступках имели представление только поверхностно. Поруганная честь в ваших глазах была восстановлена, но что делать дальше вы не имели ни малейшего понятия. Вы выбросили пистолет в море, как раз в тот момент, когда в порту стоял круизный лайнер Иберхольц Морской блик. Забавно, правда?

Вы умный человек, и прекрасно понимали, что вам далеко до профессионального киллера. Полиция вышла бы на вас в любом случае, и время шло ни на дни, а скорее, на часы.

Тогда вы решили, что следует покинуть город, хотя бы на время праздников. Затаиться, переждать бурю в каком-нибудь отеле, вроде Малахитового Берега, где никто не будет вас искать. Отличная идея, если бы не нервы, которые сдали в самый последний момент.

Вы не могли больше держать все то, что пережили и совершили в себе. Вы сорвались на Викторию прямо за рулем, когда неслись из Глекнера по оледенелой ночной трассе. Да, вы были пьяны, но не так критично, чтобы не контролировать ситуацию. Во всяком случае, вам так казалось.

Кто знает, чем бы все закончилось, если бы по шоссе навстречу не мчался другой автомобиль, в котором ехали два человека, вернувшиеся из одной дальней экспедиции в Гренландии. Вам их имена тоже знакомы — Вальтер Франк и Мориц Циглер, чьи наблюдения и опыт должны были использоваться в сценарии вашего нового фильма.

Столкновения не пережил ни один из пяти пассажиров. Если вам это облегчит ношу, Виктория и ваш сын Ральф умерли сразу. Так уж получилось, что автомобиль Франка врезался именно со стороны пассажирского сидения. Вы умерли через шесть часов. Уже в реанимации. Ожоги восьмидесяти процентов тела, переломы, внутреннее кровотечение. Выжить почти не было шансов.

Ваш гроб хоронили закрытым, хотя в костюм облачили все равно. Вы были похоронены на центральном кладбище Глекнера, в то время, когда полицейское разбирательство признало вас виновным в аварии, найдя следы алкоголя в крови.

Это все, что случилось с вами, Клеменс, и все, что я бы хотел вам рассказать. А теперь, если у вас есть вопросы, спрашивайте. Я слушаю.

19

— Я помню аварию, — проговорил Клеменс тихо. Так тихо, что даже тишина в светлом кабинете с бледно-голубыми стенами казалась гораздо громче, — Помню момент столкновения. Этот скрежет железа, крик Ральфа и безумные дикие глаза Виктории. Дальше — только темнота. Мне кажется, я помнил о том, что совершил даже тогда, когда был в том отеле. Или мне только казалось, что помнил…

— Воспоминания могут быть смазанными и обрывочными, Клеменс, — вздохнул Эссер, переводя дыхание после долгого монолога, — И так будет еще долго. Но что-то вы помните все равно, хотя и прячете это от себя самого. Вы убедили себя, что ваша семья жива, и регулярно писали им письма. Правда, ваши мы не могли доставить адресатам. Они тоже в лимбе. Но в другом отделении. В другом ведомстве, если хотите.

— Почему меня заперли… кхм, вернее, оставили с теми, кто умер из-за меня? Почему меня не оставить с родными, если и я, и они, мертвы? Это же просто нечестно!

— Вы в лимбе, Клеменс, — отозвался Эссер, — Кто же его знает, почему все происходит именно так? Я иногда, и сам, немного путаюсь в правилах. Вам хотя бы не запрещали писать письма.

— Письма от мертвых к живым? — горько усмехнулся Клеменс, — С небес на землю? Как это возможно?

— Сон, — коротко отозвался Эссер, подкуривая сигарету, — То, что вы пишете здесь на бумаге, живые видят в своих снах. Почему, как вы думаете, сны о покойном так часты в ближайшее, после смерти время? Душа осваивается в лимбе, готовится к переходу в ад или рай, вот и засыпает живых родственников письмами, рассказывая о себе. Как вы понимаете, вся эта кутерьма с Почтальоном не больше, чем выдумка. Фикция. Все происходит на ментальном, можно сказать, уровне, и действует само собой.

— Я помню, Мориц получал письма от своих дочерей. Как же работает обратная сторона?

— Сны и мысли о мертвом человеке здесь становятся письмами. Сообщениями. Текстом. Могли и сами догадаться, — пояснил Эссер, протягивая пачку Клеменсу, — Курите, пока есть возможность. На Суде нельзя ни курить, ни принимать пищу. Стакан воды, чтобы смочить горло будет, но не более. Об остальном забудьте до вынесения приговора.

— Виктория и Ральф, — хрипло произнес Клеменс, подняв на собеседника глаза, — Я когда-нибудь, пусть через сотню лет, смогу их увидеть? Я бы хотел попросить у них прощения.

— Это