Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

времени так ничего и не смогли добиться. Это было все равно что вбивать в стену тяжелый стальной костыль. Они били изо дня в день без признаков каких-либо результатов – как вдруг стена, в которую они колотили, разлетелась вдребезги, открывая за собой целую комнату. Этот новый поворот в деле был столь же неожиданным, как и добровольное признание жены Мадараша-младшего в убийстве своего свекра. Кроме того, Барток никогда бы не подумал, что чета Сабо способна на убийство Иштвана Сабо, который был их дядей. Однако во время череды признаний, последовавших одно за другим, он услышал фразу, которая врезалась ему в память:

Надьрев – это осиное гнездо.

* * *

Бывшая повитуха оглядела свой двор, внимательно прислушиваясь к тому, не раздастся ли откуда-нибудь странных или подозрительных звуков. Она сидела на большом чурбаке, который обычно держала возле крыльца. На земле, там, где она протащила его к кострищу, остались глубокие следы. Тетушка Жужи попыталась босыми ногами стереть их, но преуспела в этом лишь частично, поскольку на земле все равно остались следы от тяжелого чурбака.

Не прошло и часа с тех пор, как она сбежала с центральной деревенской площади. Она все еще была в своем праздничном платье, которое сейчас было покрыто дорожной пылью. Подол сзади был испачкан в тех местах, где она несколько раз задела его каблуками ботинок, когда спешила домой. Оказавшись на кухне, тетушка Жужи бросила на стол свою шляпку, которая теперь мешала ей. Под ее подбородком, там, где раньше были завязаны тесемки шляпки, осталась грязная дорожка.

Чурбак сейчас находился прямо на том месте, где раньше лежала ее старая собака. Тетушка Жужи знала, что, если бы та была еще жива, то она бродила бы взад-вперед по двору и скулила от тревоги и растерянности. Она всегда хорошо чувствовала настроение своей хозяйки.

Тетушка Жужи практически в тот же день узнала, что ее двоюродную сестру забрали в отделение жандармерии. С тех пор она стала похожа на капитана корабля, пристально вглядывающегося в бинокль в судно на горизонте в ожидании, в какую сторону оно будет направляться.

Огонь в яме горел весело, словно радуясь теплому июньскому дню.

У ног тетушки Жужи лежали связки полосок от мух. Она выгребла их все до единой из ящика буфета, заодно пересмотрела кладовку и собрала флаконы, которые там хранились. Теперь все это добро лежало у нее на коленях, включая тот неизменный пузырек, который она обычно держала в кармане своего фартука.

Тетушка Жужи взяла один из флаконов и вытащила из него деревянную пробку, после этого наклонилась вперед и выплеснула его содержимое в огонь. Когда голубое пламя взметнулось вверх, она выпрямилась, взяла грязную тряпку, засунула ее внутрь опустевшего флакона и принялась прокручивать ее там до тех пор, пока протертое стекло не заскрипело. Бывшая повитуха повторяла эту процедуру до тех пор, пока содержимое всех флаконов не было выплеснуто в огонь и все флаконы не были просушены. Закончив с этим, она бросила в огонь полоски от мух.

У нее уже не оставалось времени выкопать те флаконы, которые она прятала у себя во дворе. Единственное, что она успевала еще сделать, – это закопать пустые флаконы, которые она только что опорожнила от яда.

* * *

После объявления деревенского глашатая площадь быстро опустела. Музыканты собрали свои инструменты и тоже покинули так внезапно прервавшийся праздник. Тарелки и кастрюли были наскоро вымыты и возвращены по домам. Мужчины отнесли на прежнее место столы и скамьи.

После того как все спешно разошлись, наступил праздник для дворняг, которые получили беспрепятственный доступ к остаткам пиршества, оказавшимся на земле. Они набросились на них и, периодически устраивая свары друг с другом, съели все до последнего кусочка. После этого довольные псы с набитыми животами улеглись в тенечке на лужайке у церкви под кустами и деревьями, намереваясь отоспаться.

Мало что можно было услышать от участников празднества, когда они возвращались по домам. Улица Арпада вскоре совсем обезлюдела, поскольку большинство магазинов и лавочек закрылись на время праздника. Она словно оцепенела и была бы совсем похожа на нарисованную картину, если бы не клубы пыли, которые взметались до самых крыш ветром, усилившимся после полудня. Единственным заведением, которое работало, была парикмахерская Даноша. Она с завидным постоянством была открыта каждую среду и субботу.

Деревенская ратуша оставалась запертой для посетителей весь день, до самого вечера. Юзеф-судья вернулся туда после объявления глашатая, он даже не заходил домой, чтобы сообщить своей жене о том, что происходит. Собственно говоря, он не особенно представлял, что мог бы сообщить ей по поводу случившегося. Он даже не совсем понимал, зачем его вызвали с праздника, разве что для того, чтобы он сопровождал секретаря сельсовета графа Мольнара. Сейчас обоим мужчинам не оставалось делать ничего, кроме как ждать у телефонного аппарата звонка из отделения жандармерии в Тисакюрте или же из прокуратуры в Сольноке, которая теперь была полномочна отдавать распоряжения и командовать местными чиновниками всех рангов.

Когда Судье надоедало сидеть, он вставал. Когда ему надоедало стоять, он садился. В качестве разнообразия он прохаживался по ратуше. За последние часы он сделал это бесчисленное количество раз. Его походка была бесшумной и неторопливой, в отличие от нервных пробежек графа Мольнара, который стремительно носился по главной зале ратуши. Судье никогда еще не доводилось встречать такого нервного человека, как граф Мольнар, который к тому же был на редкость придирчивым, въедливым и дотошным. Он разительно отличался от Эбнера, как хорек отличается от бегемота. Судье в этот день часто приходило в голову такое сравнение.

Утомившись от ожидания, Судья подошел к окну, прислонился к большому оконному стеклу и посмотрел вверх, на солнце. Оно стояло высоко в западной части небосвода.

* * *

Даношу показался весьма необычным лай дворовых собак на улице: он был пронзительным и крайне возбужденным. Однако еще более необычной и даже зловещей была внезапно наступившая тишина, когда дворняги, резко замолчав, убегали с улицы прочь.

Вскоре после этого все помещение парикмахерской задрожало от стука копыт. Данош бросился к двери и выскочил наружу, продолжая держать в руке кисточку для бритья, которую он хотел прополоскать. Он пронаблюдал за тем, как жандармы, промчавшись мимо него по улице Арпада, скрылись за углом Сиротской улицы, направляясь к дому тетушки Жужи.

Когда звук копыт затих вдали, Данош вернулся в свою парикмахерскую, непрестанно моргая от пыли, поднятой скакавшими лошадьми.

«Сезон огурцов», не более того

Среда, 17 июля 1929 года