Зарубежный детектив 2026-18. Компиляция. Книги 1-11 - Дэвид Бушман

ее услугами пользовались только охотники, когда их компания была слишком большой для охотничьего домика местного помещика. «Вороны» ютились все вместе в одном номере гостиницы. Они спали на соломенных циновках и расстеленных на полу одеялах, а утром жена хозяина гостиницы готовила для них завтрак.

Был уже полдень, когда Анну снова повели в спальню дома деревенского глашатая для очередного допроса. На крыльце дома толпились члены семей задержанных, которые принесли им обед. Они сгрудились у открытой двери с чайниками, кастрюльками и мисками, пытаясь заглянуть за спину члена сельсовета, стоявшего на страже у входа. Проходя мимо них, Анна уловила запах чечевицы, супа леббенч и баранины. Ее мысли сразу же обратились к сыну и дочери, и она с содроганием подумала о том, как они себя сейчас чувствуют и что с ними будет в дальнейшем.

Как только Анна оказалась в спальне, превращенной в комнату для допросов, ей стало ясно, что жандармам больше не интересно выслушивать подробности истории о главе семьи Цер. Они уже узнали о старике все, что им требовалось, и этого было достаточно, чтобы обвинить Розу Киш в убийстве, а Анну – в соучастии. На этот раз они хотели узнать об умерших младенцах.

И Анна рассказала им все.

Она рассказала им о своей дочери с губками, похожими на миниатюрный бутон розы, и о своем сыне, который родился в полночь. Она рассказала им о своей пустой груди и пустом кухонном шкафе в своем доме. Она рассказала им о своем стремлении спасти душу сына, окрестив его в последнюю минуту, и об ужасной участи в чистилище, на которую она обрекла его умершую сестру. Она рассказала им о вопросе, который задала ей повитуха и после которого ее младенец был отравлен, и о вопросе, который семь лет спустя задала ей дочь повитухи. Она рассказала им о своем безостановочном кровоизлиянии во время родов, а также о младенцах, родившихся полуживыми и умерших без необходимости прикладывать яд к их губам. Анна завершила свой рассказ признанием: она всегда знала, что никогда не сможет убежать от Бога.

Она сделала свое признание на одном дыхании и без всяких слез. После этого она, сгорбившись, вышла из комнаты для допросов и снова заняла свое место на скамье на кухне.

Ботинки Анны были на размер больше, чем нужно, но от духоты, пота и неподвижного сидения ее ноги распухли, и ее обувь теперь стала ей впору. Анна наклонилась вперед, просунула палец под шарф, завязанный узлом у подбородка, и ослабила этот узел. Затем она сложила руки на коленях – и сразу же почувствовала горячее прикосновение руки Мары.

Если раньше Анна была вынуждена буквально ютиться рядом с Марой, то теперь она вообще едва могла дышать из-за тесноты. Дородная фигура Мары была похожа на большой мешок, который, развязавшись, занял практически все свободное пространство вокруг себя. Анна оказалась втиснута в оставшийся уголок этого пространства и старалась исхитриться, как могла, чтобы поместиться на нем.

Рука Мары, которой она прикасалась к Анне, была горячей, как духовка, однако Анна после сделанного признания все равно дрожала, как осиновый лист на ветру.

Мара сложила свои ладони чашечкой и накрыла ими, словно крышей, сложенные на коленях кисти рук Анны, маленькие, как у ребенка. После этого она поднесла их к своей груди. Вытянув шею и подняв голову над Анной, чтобы лучше видеть прихожую, где собрались жандармы, разбиравшиеся с той едой, которую принесли с крыльца дома, Мара наклонилась поближе к Анне, прижалась губами к ее уху и прошептала:

– Анна, дорогая Анна! Я умоляю тебя перед Богом! Я прошу тебя: пожалуйста, возьми назад свое признание!

Для Мары не составило большого труда догадаться, что Анна сделала признание. Никто не сообщил ей об этом прямо, однако она сделала такой вывод, проанализировав и оценив поведение жандармов. Когда те не перекусывали, то они по очереди охраняли женщин, сидевших в ожидании допроса на кухне. Это проявлялось в том, что они в это время пробирались по узкому проходу перед ожидавшими допроса, пиная их ноги вместо того, чтобы переступать через них, наклонялись к подозреваемым, толкая их в плечо, заглядывая им в лица и сопровождая это репликами:

Шлюха!

Ах ты сука!

Я надеюсь, ты сгниешь в тюряге в собственной моче!

Я чувствую запах веревки, на которой тебя повесят!

Когда они протискивались с другой стороны, то прислоняли кончик штыка к спине той или иной «вороны», отдергивая его за секунду до того, как ткань платья должна была разорваться.

Однако стоило только какой-либо женщине сделать признание, как жандармы начинали игнорировать ее. Они просто-напросто переставали обращать на нее внимание. Поэтому Мара отметила для себя, что ни один офицер даже не взглянул на Анну после того, как она покинула комнату для допросов.

– Пожалуйста, давай скажем взамен, что это все сделала моя мать!

В Анне начала нарастать такая ярость, которую раньше она еще никогда не испытывала. Она вырвала свои руки из рук Мары, отдернула голову от ее жаркого тела и закрыла свой единственный здоровый глаз, словно опуская занавес на сцене.

Мара, не унимаясь, снова принялась шептать:

– Мы с тобой ведь никогда не ссорились! Мы всегда были в хороших отношениях!

Анна резко повернула к ней голову:

– Отстань от меня!!!

В прихожей жандармы начали есть из кастрюлек с едой, предназначенной для подозреваемых, а члены сельсовета стали накладывать часть еды в миски, чтобы накормить задержанных. После этого женщин, ожидавших на кухне, должны были сопроводить в уборную, но сейчас за ними никто не следил.

Воспользовавшись этим, Мара наклонилась вперед между своими коленями. Опустив одну руку глубоко в ботинок, она добралась до самой лодыжки и выудила оттуда опасную бритву, которую спрятала там в тот день, когда жандармы пришли арестовать ее мать. Это была бритва ее бывшего мужа, на которой виднелась немецкая эмблема из темной кости. Данош оставил ее в числе некоторых других своих парикмахерских инструментов, когда спешно убегал из дома. Все эти годы Мара хранила их.

Она раскрыла бритву и произнесла:

– Я никогда ни в чем не признаюсь! Даже перед Всевышним!

После этого она быстро провела лезвием по своему запястью, сделав глубокий надрез.

Спасение и решимость

Воскресенье, 11 августа 1929 года

Кронберг прошел от кладбища до пристани в обуви, предназначенной для прогулок по городским улицам, вымощенным булыжником, или же по чистым, ухоженным дорожкам. Улицы Надьрева не отвечали этим стандартам. Теперь, когда прокурор проделал путь по перекопанной земле на