Весы Фемиды - Наталья Николаевна Александрова

Пусть холод смерти члены обоймёт,

Теченье черных мыслей остановит,

Отплатит злом за твой ужасный грех.

— Это еще что такое? — пробормотала Мария, удивлённо разглядывая бумажку. Раньше ее, разумеется, не было в сумке. Откуда же она взялась?

Она несколько нервно сложила листок вдвое и сунула обратно в сумку, затем кое-как поправила макияж и с опаской выскользнула в коридор.

И почти сразу столкнулась с сутулым, наголо бритым мужчиной с близко посаженными подозрительными глазами и узкими, неприязненно поджатыми губами. Мужчина пристально взглянул на Марию и тихо сказал:

— Я видел, что вы сделали.

Мария замерла на месте и пролепетала:

— О чем это вы?

Но незнакомец уже ушел, не оборачиваясь.

Мария вспомнила его: это он пялился на нее, когда она подменила бокал Карины. Значит, он всё видел. И обязательно про это расскажет, и ей очень трудно будет доказать, что она не думала ничего плохого. А вдруг он шантажист? Нет, надо немедленно уходить, иначе она просто не выдержит!

Мария припустила прочь по коридору. Слева доносились многочисленные голоса, поэтому она побежала направо. Благополучно миновав несколько закрытых дверей, она наконец увидела открытую, юркнула в нее и оказалась в вестибюле ресторана, прямо напротив гардероба.

Гардеробщика, на ее счастье, не было.

Мария пролезла под перегородкой, схватила свое пальто, вылезла обратно и бросилась вон из ресторана.

От всего происшедшего ее бросало то в жар, то в холод, поэтому она не сразу почувствовала пронизывающую уличную морось и прошла сотню шагов, прежде чем надела пальто. Руки у Марии так тряслись, что у нее не получилось вызвать по телефону такси. Она представила, что нужно будет ждать машину не меньше пятнадцати минут, и быстрым шагом направилась к ближайшей станции метро.

Достопочтенный Томас Вольсингам подошёл к дому лорда Кроули и постучал в дверь бронзовым молотком в форме грифона.

Дверь распахнулась, на пороге появился дядюшкин дворецкий.

— Сэр… — протянул он с непередаваемым выражением.

— В чем дело, Джонс? — сухо осведомился достопочтенный. — Дядюшка дома?

— Нет… Он в поместье.

— Глупости! — оборвал достопочтенный дворецкого. — Я знаю, что он в Лондоне. И он бы ни за что не поехал в поместье без тебя. Он без тебя и одеться-то не может! — Достопочтенный решительно отодвинул дворецкого в сторону и вошёл в дом.

Дядюшка Томаса, лорд Кроули, носил титул четвёртого графа Монмутского и был членом палаты лордов. Детей у него не было, по крайней мере законных, и поэтому его племянник Томас Вольсингам должен был со временем унаследовать все дядюшкины многочисленные титулы и владения, включая прекрасное поместье в Дорсете и этот самый лондонский дом. По этой причине Томас носил временный титул «достопочтенный» и, что гораздо важнее, пользовался неограниченным кредитом лондонских ростовщиков. По этой же причине Томас старался лишний раз не раздражать своего дядю.

Однако это трудно ему удавалось.

Томас пересёк холл под строгими взглядами двух египетских статуй, поднялся по парадной лестнице на второй этаж и быстро направился к дядюшкиным покоям.

Дворецкий спешил за ним, безуспешно пытаясь остановить:

— Сэр, стойте! Туда нельзя!

— Что значит «нельзя»? — раздражённо бросил достопочтенный. — Ты забываешься! Очень скоро этот дом станет моим!

— Но, сэр, его светлость будут очень недовольны… Чрезвычайно недовольны…

На этот раз Вольсингам не удостоил дворецкого ответом.

Он подошел к двери дядюшкиного кабинета. Перед этой дверью с выражением тупой почтительности стоял лакей лорда, француз Легран. При виде достопочтенного он разинул рот и воскликнул:

— Сюда нельзя!

— Ты забыл добавить «сэр»! — рявкнул на него Томас.

— Сюда нельзя, сэр!

Вольсингам одним движением отпихнул забывшегося лакея от двери кабинета. Ему стало действительно любопытно, чем таким занят дядюшка, если принимает такие предосторожности. Небось развлекается с какой-нибудь белошвейкой.

В свои без малого семьдесят лет лорд Кроули был, как говорится, малый не промах и не отказывал себе ни в каких земных удовольствиях — ни в изысканных кушаньях, ни в лучших французских и испанских винах, ни в близком общении с доступными дамами.

Томас это одобрял — чем больше дядюшка развлекается, тем скорее отправится к первым трём графам Монмутским, оставив племяннику всё свое состояние.

Лицо лакея вытянулось, но он не посмел или не успел ничего предпринять, потому что Томас уже распахнул дверь и влетел в дядюшкин кабинет.

Как он и подозревал, дядя кувыркался на диване с какой-то юной особой. Томас разглядел задранные юбки, пышную пену кружев, стройную ножку и весело поздоровался:

— Дядюшка, поздравляю, у вас новая воспитанница! Познакомьте меня с ней!

Дядя издал злобный рык, оглянулся.

— Кто тебя сюда пустил?!

— Дядюшка, да что такого…

И тут он увидел лицо обладательницы задранных юбок. Томас поперхнулся и отлетел к двери, как от сильного и неожиданного удара. У него перехватило дыхание.

Юная особа, с которой развлекался дядюшка Томаса, лорд Кроули, четвёртый граф Монмутский, и прочая, и прочая… Эта юная особа была не кто иная, как Элизабет Блумбери. Та самая Элизабет Блумбери, тот самый ангел красоты и добродетели, с которым Томас намеревался соединить судьбу.

Хорошенькое личико Элизабет, обрамлённое белокурыми локонами, побледнело более обычного, и она воскликнула:

— Томми, это совсем не то, что ты подумал! Мы с лордом Кроули… Мы с твоим дядюшкой…

— Читали Евангелие, я полагаю? — процедил Томас, с трудом восстановив дыхание. — Ну, а юбки, должно быть, задрал нахальный сквозняк?

И тут ангельское личико Элизабет Блумбери перекосилось, щеки покраснели, и она выпалила:

— Ты, сосунок несчастный, и в подмётки не годишься лорду, своему дядюшке! Я только потому благосклонно принимала твои ухаживания, что надеялась ближе познакомиться с ним! — После этого прекрасная Элизабет разразилась такими грязными ругательствами, от которых покраснели бы матёрые грузчики в лондонском порту. А лорд Кроули, четвертый граф Монмутский, только хохотал от удовольствия и хлопал себя по ляжкам:

— Ну, Бетти, ты молодец! Так его!

Надежде снился странный сон.

Снилось ей, что она стоит в очереди в поселковом магазине среди озабоченных тёток. За прилавком магазина возвышалась монументальная продавщица в несвежем белом халате. Самым странным в ней было то, что глаза продавщицы были завязаны черной повязкой, и так, с завязанными глазами, она обслуживала покупателей. Ничего не видя, она отыскивала на полках банки и коробки, с завязанными глазами отрезала бруски сливочного масла и сыра, с завязанными глазами взвешивала их на допотопных весах с чугунными гирьками.

Надежда, посмотрев на это вопиющее безобразие, неуверенно предложила:

— Может, лучше повязку снять?

— Нельзя! — грозным голосом возразила продавщица. — Без повязки будет несправедливо!

И остальные покупатели в магазине повернулись к Надежде и заголосили:

— Нельз-зя! Нельз-зя! Никак нельз-зя!

Эти голоса слились