Весы Фемиды - Наталья Николаевна Александрова

— Еще бы не плохо.

— Умеешь же ты попадать в неприятности! Как будто ты их притягиваешь!

— А ты умеешь утешить. Подруга называется. Я к тебе пришла за поддержкой, а ты… — Мария всхлипнула и полезла в сумку за платком.

Пока она его искала, из сумки выпал смятый листок и спланировал на стол перед Надеждой. Надежда расправила его, взглянула… и переменилась в лице.

— Что это? — Она показала Марии листок.

Мария промокнула мокрые глаза платочком и всхлипнула:

— Ах, это… Понятия не имею.

— То есть как это не имеешь? Этот листок со стихами только что выпал из твоей сумки! Ты должна знать, как он там оказался.

— Знать должна, но не знаю. Ну да, он был у меня в сумке, но как туда попал, я не представляю. Вчера я его там же нашла. Точнее, он вывалился из сумки, так же, как и сейчас.

— Но как он в сумке оказался? Тебе его кто-то подсунул?

— Нет… Думаю, я сама случайно прихватила его, когда уходила из ресторана. Я собрала свои вещи в сумку, чтобы ничего не оставлять на месте преступления.

— Так ты хочешь сказать, что этот листок лежал возле трупа несчастной Карины?

— Ну да, скорее всего. А почему ты на меня так смотришь?

— Вот почему! — Надежда полезла в ящик стола и принялась там рыться. — Да где же он… Должен быть здесь…

— Что ты ищешь? — нетерпеливо спросила Мария.

— Вот что! — И Надежда положила рядом с ее листком второй, точно такой же.

— Интересно… — Мария разгладила листок и начала читать с выражением и даже немного подвывая:

Благоволительниц-эриний гнев

К себе призвал поступком недостойным…

— Что это? — удивленно спросила она, оторвавшись от чтения.

— То, что видишь. Стихи какие-то…

— Но откуда ты их взяла?

Надежда тяжело вздохнула, отпила кофе и честно рассказала подруге о своих приключениях в поликлинике. Мария слушала ее, распахнув глаза, а когда Надежда закончила своё повествование, шумно выдохнула:

— Ужас какой!

— Да уж… — согласилась Надежда. — Ты только послушала мой рассказ, и то впечатлилась, а я увидела этого повешенного своими собственными глазами. Представь, что я почувствовала!

— Да я не об этом! — зловеще начала Мария. — А о том, что вот ты меня тут отчитывала, а сама-то… Сама сбежала из поликлиники, только пятки сверкали!

— Ты отлично знаешь мои обстоятельства, — нахмурилась Надежда. — Знаешь, что мне нельзя ни в какие криминальные истории влипать.

— А мне, значит, можно?

— Ну, не то чтобы можно, но ты сама себе хозяйка, а я… Вот если муж узнает, то точно мало мне не покажется.

Тут глаза Марии блеснули:

— Вот ты говоришь, что я притягиваю к себе неприятности, как громоотвод, а сама…

— Это не очень своевременно, ты не находишь? Нам сейчас нужно не обвинять друг друга, а объединить наши усилия. Ведь мы с тобой в одинаковом положении, обе были на месте преступления, и обе под подозрением.

— Так ты говоришь, что твой мужик… Этот твой главврач был повешен?

— Во-первых, никакой он не мой. А во-вторых, да, он висел на собственном галстуке, на трубе парового отопления.

— Ужас какой…

— Повторяешься! — Надежда нахмурилась, словно что-то припомнила. — Да, он был повешен, а на бумажке, которую я нашла возле трупа, так и написано:

…И будешь ты повешен на глазах

У страждущих и сирых…

Мария искоса взглянула на подругу.

— Это ты страждущая и сирая? Да ну…

— Ладно тебе! Не перебивай меня. Значит, он повешен — и в стихах, которые я нашла возле тела, написано о повешении. А эту твою Карину Королёву отравили, и в стихах, которые ты подобрала возле нее, упоминается яд. — И Надежда с выражением, как на детском утреннике, продекламировала: «Пусть черный яд за черные дела / Твою утробу смертью напитает…» Ты видишь, что на каждой бумажке назван именно тот способ, каким убит человек, возле которого оставлены стихи.

— Ты хочешь сказать…

Надежда набрала полную грудь воздуха и отчеканила:

— Я хочу сказать, что эти послания оставили возле трупов преступники… Убийцы!

— Убийцы… — как эхо повторила за ней Мария.

А Надежда вдруг выпалила:

— Нет, не убийцы!

— Ну вот, не поймешь тебя! То убийцы, то не убийцы! Ты уж определись!

— Я как раз определилась. Эти стихи оставили не убийцы, а один-единственный убийца.

— Ты хочешь сказать, что твоего главврача и Карину Королёву убил один и тот же человек?

— Ну да!

— Но какая связь между врачом из районной поликлиники и писательницей?

— Какая между ними связь, пока не знаю. Но ты же видишь, что почерк в обоих случаях одинаковый.

— Не одинаковый. В одном случае повешение, в другом — отравление. Там — галстук, а здесь — яд.

— Я говорю не об орудии убийства, а о почерке. Ты же видишь, что оба текста написаны одной и той же рукой.

Мария пригляделась к стихам и кивнула:

— Ты права. Писал действительно один человек. Почерк красивый, чёткий. И в обоих случаях стихи написаны одним и тем же размером. Это белый стих. Пятистопный ямб.

— Белый? — переспросила Надежда. — Почему «белый»? Чернила вроде синие.

— При чём тут чернила! — отмахнулась Мария. — Белыми называются нерифмованные стихи с соблюдением стихотворного размера. В данном случае это ямб.

— Ах, ну да, — смутилась Надежда. — Я помню, мы в школе проходили все эти размеры. Ну, тебе, конечно, виднее, ты же филолог. Ты об этом явно больше знаешь.

— Ну да… И я как раз вспомнила, что таким нерифмованным ямбом писали современники Шекспира, авторы елизаветинской эпохи. Помню, мы их изучали целый семестр. Потом, по окончании курса, писали о них курсовые работы. Я лично писала о стилистике Кристофера Марло. Препод был ужасно строгий, но и то поставил мне четвёрку. Пятёрок он вообще никогда не ставил, так что четвёрка на его курсе считалась высшим баллом.

— Не отвлекайся на студенческие воспоминания. Вряд ли кто-то из современников Шекспира дожил до нашего времени и совершил эти убийства!

— Можешь не язвить. Мне и без того тошно. И вообще, что нам с этих стихов?

— Я только хочу сказать, что стихи — наше с тобой алиби. Если эти убийства совершил один и тот же человек, это значит, что мы с тобой вне подозрения.

— Почему это?

— Потому что тебя не было в поликлинике, когда убили главврача, а меня не было в ресторане во время этой вашей церемонии. Ни ты, ни я не могли совершить оба убийства.

— Да, но мы унесли стихи, значит, они ничего