Искатель, 2007 №2 - Анатолий Галкин

— Но мы ее найдем?

— Не таких находили… Вот что, Аркадий, ты на машине?

— Естественно.

— Едем в театр и начнем первые допросы. Работаем на пару — ты добрый следователь, а я злой.

— Поясните, Малыш, что мне делать конкретно.

— Не выкать мне и не называть на людях Малышом. Ты мне приятное сделай, обращайся просто: «Товарищ майор».

Верочке попалась деревня со смешным названием Раково. Смех был в том, что, по словам рыжего местного риелтора, раньше, при царизме, это было село с названием Дураково. Большевики убрали две первые буквы, и народ стал разбегаться. Постепенно, прямо как раки начали пятиться и расползаться из этой глуши.

Именно эта деревня была выбрана не из-за хитрого названия. Рыжий парень сообщил Вере, что изба в Раково сдается со всем скарбом. Все вещи были не в идеальном состоянии, но они были. Все — от иконы, мебели и посуды до лампочки и пачки старых газет.

Но и не это самое главное. Рыжий сказал, что в соседнем доме недавно поселилась москвичка с грустными глазами.

— Вот вы актриса. На Арбате живете. И все у вас должно быть в порядке. А она в такую передрягу попала: квартиру жулики отняли, с работы выгнали, и еще муж ушел к другой…

Верочка сразу поняла, что в Раково у нее будет настоящая подруга по несчастью. Даже по трем…

Так оно и случилось. У Наташи Горенко были действительно большие и грустные глаза. Но не всегда.

Пока они суетились, устраивая Верочку, взгляд у Наташи был заботливый и грустный. Когда за ужином она коротко сообщила о своих бедах, глаза стали взволнованными, колючими, но все равно грустными. И даже одинокая слеза покатилась по щеке.

Но поздним вечером растопилась банька, и они азартно сметали вениками с распаренных тел все далекие московские заморочки. И все смыли… Глаза у Наташи стали игривые, томные и уж совсем не грустные. Она в медленном танце кругами прошлась по просторной баньке и засмеялась:

— Да гори оно все синим пламенем… Ты посмотри на нас, Верунчик. Хороши бабы? В самом соку! И что, не сможем мы себе жизнь устроить? Да вся Москва у наших ног будет. Вот только отдохнем немного, перезимуем здесь — и по весне в столицу…

До начала спектакля оставались минуты, но в кассе аншлага не было. Билеты продавались, и даже можно было выбрать.

Малыш взял два самых дешевых. Смотреть на режиссерский шедевр Семена Турищева они не собирались. Им был нужен он сам…

Перед открытием занавеса Семен Маркович собрал почти всех исполнителей и рассыпал упреки за вялость и отсутствие полета души.

Малыш ввалился в кабинет со вторым звонком. Аркадий тоже был при нем, но где-то сзади, робко выглядывая из-за плеча. Бывший опер протиснулся в центр, вытащил красную книжицу, помахал ею и заорал:

— Спокойно, граждане. Уголовный розыск. Всем, кроме гражданина режиссера, покинуть помещение… Быстренько все вон! Вам на сцену пора. И пока будете там лицедействовать, подумайте, куда вы дели актрису Заботину…

Артисты послушно потащились на выход.

Семен Маркович на минуту оцепенел. У него, как и у любого нормального человека, было много грехов, но этот громила из уголовки намекнул, что дело связано со стервой Заботиной. Если она заявила об изнасиловании, то дудки! Он ничегошеньки сделать не успел, да еще получил за это в глаз… Но если она совершила самоубийство и записку против него оставила…

Режиссер покрылся холодным потом. Он понимал, что сейчас не то время, а Верка не кисейная барышня, но голову корежила мысль о записке со словами: «…в смерти моей прошу винить Семена…»

Первый вопрос громилы только подтвердил его опасения:

— Когда вы в последний раз общались с Заботиной?

— Я с ней не общался. Я только намекнул ей на возможность общения… А почему вы у нее об этом не спросите? Где она?

— Вопросы здесь задаю я! Вы ее обидели?

— Ни в коем случае! Это она мне глаз подбила. Вот тут, посмотрите, сквозь грим синяк светится. Я совершенно не виноват.

— Вину не я определяю, а суд… Если быстро найдем Заботину, то суда удастся избежать. У кого она может скрываться?

— Я не знаю, товарищ…

— Майор! Майор Колпаков… А кто может знать о ее личной жизни? Кто ее подруги?

— Это театр, товарищ майор. Здесь подруг не бывает. Они все соперницы.

— А приятельница какая-нибудь? Не из актрис, а так.

— Есть! Гримерша наша. Оксана, не помню фамилию…

Семен Маркович даже подпрыгнул от радости, как будто мысль о тихой одинокой гримерше решала все проблемы. Испуганную гримершу Бабину притащили через две минуты.

С Оксаной разговор был не такой жесткий. Режиссера следовало ошеломить, а эта женщина и без того была в нервном состоянии. Но отвечала гримерша довольно четко:

— Знать я, конечно, не знаю, но предполагаю, что Верочка у своего любимого человека прячется. Он ей почти жених. Даже ближе — почти муж.

— А как этого «почти мужа» зовут? Вы случайно не знаете?

— Знаю. Верочка часто о нем говорила. А зовут его Левушка.

— Лев, значит… А адреса Левушки у вас случайно нет?

— Адреса нет… Но есть домашний телефон. Вера дала мне его так, на всякий случай. Вдруг театр сгорит, когда она у Левушки ночует… Вот и телефон, и фамилия его — Бармин Лев Николаевич.

Городской человек привыкает к огромному потоку информации. С самого утра все вокруг начинает вещать, сообщать, уговаривать. Бедному обывателю промывают мозги и беспрестанно в них грузят, грузят… Но это там, в городе. А здесь, в деревне Раково, телевизоров не было. Из печатного слова — три десятка пожелтевших газет десятилетней давности и две книги про пионерское детство. Рекламы на улице тоже не было. И собеседников минимум: один у Верочки и один у Наташи.

Вот в этих условиях уже через три дня они знали друг о друге больше, чем каждая сама о себе.

Родители Наташи Горенко приехали в Москву учиться. Получив дипломы, они зацепились за столицу и стали вкалывать, доказывая, что достойны быть москвичами. Сначала им давали грамоты, потом премии и, наконец, расщедрились на квартирку. Вот тут-то уже не совсем молодые специалисты вплотную занялись деторождением.

Ребенок получился поздний, любимый и единственный. После рождения Наташи родители сбавили темп в работе. А тут еще подналетели смутные времена. Одним словом, семья Горенко ютилась в малогабаритной однокомнатной.

До какого-то момента это было не так