Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

делом выдал ордера безусловным первоочередникам, но дальше пошли «подковерная» возня, выбиваловка, иными словами – безобразие. У каждого предприятия и учреждения были свои списки на улучшение жилищных условий, кому отдавать преимущество – неизвестно, все заслуживали. В итоге самые воспитанные руководители превращались в кровожадных толкачей.

Списки нуждающихся росли, Моссовет дополнительных участков под застройку не выделял. Руководство зверело – все, и Акимова, и Казанцев (он, к слову, и сам жил в рабочем кабинете), и главврач Шор (тоже обитательница кабинета), и даже Сорокин, – все были готовы рвать и метать, пусть не за себя, но дела это не меняет.

Было ясно, что свободные квартиры в новостройках есть. Но неясно, кому они достанутся. Опыт подсказывал: тому, кто имеет время разъезжать с бумажками, обивать пороги, утрясать, умасливать. «Выбивательные» дела требовали времени и сил. Курьеров для разноса ходатайств в штатах не предусмотрено, однако директор ремесленного училища Казанцев проявил большую сметку, чем остальные: он по кабинетам ездил сам, а доносить «справочки» отправлял весь коллектив по очереди.

Он твердо решил выбить жилье для своих, в первую очередь для мастера Белова. У него скоро прибавление, а в их «пенале» негде и люльку поставить. Пусть сам Иван для себя ничего не требовал, но жена у него такого рода «лесопилка», что того и гляди допилит. И улетит Белов на лучшие условия, благо есть куда.

В ремесленном же мастеров не хватает. Кандидатуру Пожарского зарезали насмерть (неопытен, к тому же судимость). Казанцев попытался задавать неудобные вопросы насчет того, кто без греха и кто работать будет, но был «заметен под лавку»: не война, изыщите.

Изыскивать специалистов на такие условия труда, как в ремесленном, – тухлый номер: учебный план – плотнее некуда, контингент непростой, зарплата, даже со всеми надбавками, – хоть плачь. И чтобы уж совсем жизнь медом не казалась, еще и жить в общежитии. Даже если кому-то позарез нужна московская прописка, все равно неинтересно.

На педсовете возмущались, что директор «ничего не делает». Ваня молчал и краснел.

– Кто саботажник, я?! – вызверился Казанцев. – Списки поданы своевременно! Справки представляются!

Асеева, комендант общаги и завхоз, тут же вскинулась:

– И что, успокоились?! Добиваться надо, требовать!

Вежливый замполит Петр Ионович деликатно прервал ее:

– Погодите, Раиса Александровна, нужно выработать общую линию.

– Какая линия, Петр Ионыч?! За бока брать, с ножом к горлу!

Казанцев пришел в себя, пошевелил бровями и заметил:

– Много желающих брать-то. Боков столько нет. Нужен особый подход.

– Что, конвертик сунуть? – съязвила Асеева.

Это пропустили мимо ушей.

– Семен Ильич, а что, если ходатайство от коллектива? – предложил замполит.

Одобрили, начали подбирать слова, формулировки. Воодушевились все – кроме директора и Асеевой. Директор отмалчивался, Асеева ворчала, что все это безнадега, надо выяснять, кто ответственный, – и да, лично с ножом и за бока.

Колька Пожарский, хоть своих дел имел по горло, за старшего товарища переживал. Но вскоре появился повод переживать и за себя: в их группу запихали… бабу. То есть спустили бумагу, а в ней черным по белому: «Зачислить Савушкину Е. Л. для обучения по специальности “токарь-универсал”».

Чепуха полная! Значит, Кольке в мастера нельзя, а девку в токаря можно, потому что не война. В войну девчата вкалывали наравне, а сейчас занимались бы своим делом! В том же ремесленном есть и другие специальности – повар, портниха, да даже электромонтажник.

И главное, впихнули втихаря и поставили перед фактом. Ильич, к которому Колька подвалил с недовольством, даже слушать не стал, рявкнул:

– Что, еще и с тобой согласовывать?!

Пожарский понял: он не вовремя – похоже, Ильич только что от жилищного начальства, – и сказал:

– Хорошо.

Казанцев, оценив его смирение, объяснил уже спокойнее:

– Девица принята, это решено. По педагогическим показателям. Беспорядочный, но вполне способный товарищ, даже, говорят, что-то умеет, где-то там училась…

Колька попробовал еще раз:

– Да не про это я. Я про вообще… Как при ней уроки вести?!

– Воспитывай культуру, расширяй словарный запас. Хочется определить матом – а ты определяй по словарю.

«Интересно, как это», – задумался Пожарский, и директор, пользуясь паузой, закруглил раз-говор:

– Вопрос решен. К тому же, может, сама сбежит через месяц. Иди, нарабатывай педагогический опыт.

Опыт получился поучительный, содержательный, а вот положительный ли?

Поммастера Пожарский изначально неправильно принял директорское «может, сама сбежит» и принялся третировать. Что-что, а это он умел. Главное – не орать, не злиться, а спокойно язвить по любому поводу: от пары стружек у станка до незастегнутого халата. И овца взбесится, проверено.

Но тут коса нашла на камень.

Савушкина оказалась не такой, как представлялось. Ростом чуть повыше плюшевого медведя, если его поставить на задние лапы, не красавица, а что еще хуже – чертовщиной от нее так и перло. Встречаются такие девчата: в первый раз посмотришь – ну и рожа! Второй раз, придышавшись, глянешь – вроде и ничего, если не придираться. В третий и прочие разы – уже глаз не оторвать, хотя по-прежнему неясно почему.

Светлые волосы, волнистые, коротко стриженные, закрывают лицо – по этому поводу Колька не уставал делать втыки, волосы скрывались под беретом, но лишь на время. Глаза широко посажены, маленькие, серые, быстрые, как зверьки, – стоит уловить взгляд, они тотчас нырк в ресницы, как в заросли. Ресницы – что надо. Рот большой, но тоже красивый, верхняя губа в нитку, зато нижняя пухлая. Когда думает о чем-то, прикусывает ее, а поскольку постоянно о чем-то думает, то и губа вся в заедах.

А еще молчаливая. Поскольку речь шла о бабе, нагло вклинившейся в мужской коллектив, Колька был уверен, что она будет болтать, нахальничать, перечить, вмешиваться в разговоры, делать тупые замечания. Но она с первого дня держалась скромно, слушала молча, повторяла верно. И в то же время, когда мужики начали, козыряя, ее задевать, одного особо борзого она послала так, что он отошел в уголок и некоторое время вытряхивал из ушей слова.

Она не только материться умела. Она еще могла и говорить как-то бесстыдно, маняще растягивая слова, поэтому каждая фраза, произнесенная ею, заставляла уши гореть.

Как и сказал Ильич, в ремесле она понимала. Пальцы у нее были – загляденье, ловкие, каждое движение экономно и необходимо. Свои умения она не выпячивала, но само получалось.

Как-то на занятиях у «штатного двоечника» Михеева сломался резец – сначала один раз, без последствий, но вскоре и другой. Болванку запорол, и станок встал. Колька стал прикидывать, как переустановить заготовку, чтобы обойтись малой кровью, и тут Савушкина предложила:

– Что, если сместить центр вращения вот на столько, – она очертила дугу на торце, – и проточить по новому диаметру – с сорока на тридцать