Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Ты что, писать научился? – удивился Андрюха.

– Не-а, – радостно возразил мальчишка, – все некогда.

Яшка немного посидел, потом увел Васю. И Колька спохватился:

– Елки, время сколько? Щербин, бегом в общежитие, закроют ведь скоро.

Тот было начал:

– Я, Николай Игоревич, как обычно, по пожарной лестнице.

Но Пожарский проявил педагогическую твердость:

– Нет. Пройдемте, граждане.

Пельмень зевнул, потянулся, поскреб живот:

– Айда, провожу вас.

Он вывел всех троих через проходную, на этом распрощались.

Дошли до развилки, где дорога была на электричку. Щербин и Савушкина вместе повернули к станции, но Пожарский вдруг остановил их:

– Щербин, ты куда?

– Проводить надо, поздно ведь.

– Савушкина, где живете?

Щербин ответил за нее:

– На Большом Каретном.

– В общагу не успеешь, – Колька почесал за ухом и нехотя, но решился: – Хорошо, я провожу.

– Я сама, – попыталась отказаться Савушкина, но Щербин безапелляционно запретил:

– Нет!

– Провожу, не волнуйся, – сказал Колька, – а ты, Щербин, бегом в общагу!

Глава 8

Когда погрузились в поезд и отъехали, Савушкина не выдержала и нагло спросила:

– От семейной жизни отдыхаете?

Колька бесцеремонно оглядел ее с ног до головы. А ведь ей бы молчать, как на занятиях, молча она такая интересная, таинственная. А стоит пасть открыть широченную, вся тайна схлопывается и все становится ясно как белый день: обычная вертихвостка, если не сказать хуже. Одна среди двух десятков пацанов, вот и воображает о себе.

Была бы это та же Светка Приходько – выдал бы ей освежающий подзатыльник, она бы и пришла в себя. Но тут учащаяся, а рукоприкладство в учебном процессе запрещено, ибо безобразие. Поэтому Колька собрал волю в кулак и спросил:

– Вы, Савушкина, головушку свою в классе оставляете?

– Хамите? – сощурила она глаза.

– Факт. Во время учебы вы на человека похожи, а стоит занятиям закончиться – и получаетесь похабное существо хуже обезьяны.

– Так это я только когда выпью.

Он с удовольствием подцепил:

– Щербин же сказал, что вы не пьете.

«Ага, зашевелилось, болото! Задело за живое?»

– А при чем тут вообще Щербин?!

– Щербина оставим, – разрешил Пожарский, – а вы прекращайте. – И добавил, как этакий старший товарищ, повидавший жизнь: – Ведь через это вашей сестре может такое повылазить – не обрадуетесь.

– Я сирота, – сказала Савушкина, – одна у папы. Ну я-то ладно, а вы лучше скажите: это кто с вами был – жена, любовница?

– Вам какое дело?

– А вам?

– Я преподаватель.

– А преподавателям нельзя? – вскинулась Савушкина, но все-таки разумно заткнулась.

Воспользовавшись тишиной, Колька начал вещать, как добрый старый наставник:

– Нехорошо. В особенности такой, как вы. Я же вижу, что вы умница. И ваш как бы спор с Громовым это показывает. И даже мой друг, Андрей Владимирович, очень вас хвалил за сноровку. А он редко хвалит…

– Велика наука!

– Велика! Откуда, кстати, умения?

– Откуда-откуда, – заворчала Лиза, – от рождения. С войны, вот откуда.

– Видите, главное есть! Поработаем, обточимся, лишнее снимем – и выйдет из вас замечательный мастер.

– Да кто вам сказал, что мне все это нужно?!

Снова зародилась робкая надежда: может, все-таки сама уйдет? – но Пожарский изобразил обеспокоенность:

– Как кто? Директор. Когда я возмущался, что девчатам у нас не место.

– Ловко вы умеете слова гнать, – признала Савушкина и замолчала – наглухо.

Пожарский даже успел всхрапнуть до вокзала. Сошли с поезда, направились пешком в сторону Каретного – Савушкина категорически уперлась и не желала на чем-то ехать.

Пошли дворами, оставляя за спиной вокзал. Было темно, фонари какие-то были, но не горели, а те, что горели, только бросали грязно-желтые пятна, в которых тонули их растянутые тени. Колька скорее уловил, чем увидел, как она споткнулась о щербину в тротуаре, и подхватил ее под руку. Она нервно отдернула руку и процедила:

– Перестаньте. Тоже мне кавалер.

– Не пори чушь, – посоветовал он, – лучше скажи, зачем пацанов начала выгораживать?

– Это когда?

– Во время драки в училище. Чтобы другие из-за тебя не огребли?

– Не ваше дело!

– Не мое, а все равно. Заступилась, хотя что тебе до них? Или чтобы Щербин не узнал о том, что ты все-таки пьешь?

Она повторила еще злее:

– Не ваше дело!

Колька был полностью согласен. Дела ему не было никакого. До чего ему действительно было дело – где сейчас Оля. Пошла, наверное, в театр со Светкой. Или сидит дома, дуется, а в театр отправила Палыча с мамой.

Но хотелось все-таки дожать, раз уж зашел такой разговор.

– Мое, – заявил он, – я был против вас в группе, а теперь радуюсь. Вы молодец.

– Бросьте ваши…

– Помолчи, а?

Странно, но она послушалась, а он продолжал:

– Что строить из себя пес знает что? Ты знаешь много, умеешь много, на тебя мужики смотрят – им стыдно знать меньше. Я дурак, что ли, чтобы считать, что это плохо?

– Нет. – И она снова замолчала.

А Колька стал переживать про себя. Сколько раз он давал себе слово: да будь ты помягче, подбирай слова, что за привычка такая – грубить? Ольга такой человек: сто раз стерпит, на сто первый так взорвется – куда там фугаске.

Думал Колька об Ольге, беспокоился тоже о ней, а шел под руку с другой – бывает. Снежок начал идти, не торопясь, постепенно, Колька поднял воротник шинели, а Савушкина шла по-прежнему нараспашку, держала голову вверх. Постепенно Колька перестал думать об Оле и начал думать о Лизе. Пришел к выводу, что нет, она неплохая. Главное – умеет слушать и, когда надо, молчит. Даже молчать умеет, на тебя глядя, да не просто, а с радостным удивлением, поглядывает искоса и восхищается. Мало того что умница, еще и хороша. До Ольги ей далеко, но до Ольги всем далеко, как до луны.

Колька чуть не треснул себе по уху – что за туман в голову лезет? Или это потому, что Москва пуста, кружится снег, тихо? И тишина, которая не висит, а точно затягивает. И Лиза рядом, все всматривается, как в сложный чертеж, расшифровывая. Колька, потеряв терпение, попытался перехватить ее взгляд – не удалось. Она смотрела строго вперед, а щеку все равно жгло.

Когда свернули на Большой Каретный, Савушкина сказала:

– Тут недалеко, я дойду. До свидания. – И пошла, не дожидаясь одобрения.

Но тут же дунул ветер, закрутив легкие снежинки, и распахнулась дверь пивной, откуда повалили пар, мразь, хриплый смех и какие-то мужики, один из которых сказал: «Оба!», имея в виду именно ее, Лизу. Пожарский в несколько шагов догнал ее, передвинул Лизу к себе за спину и глянул на мужика так, что тот мгновенно