Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

сейчас найдется сволочь, которая вспомнит, что такой-то такой-то во столько-то заходил в подъезд. В таких делах – это точно – все говорят так, будто сидели, смотря на часы. Ну а дальше, само собой, пойдут шарить и обязательно найдут, и пойдет писать губерния…

Глупый и ни в чем не повинный человек застыдился бы своего страха, спустился бы с чердака, пошел бы к людям. Но умный, ни в чем не повинный и судимый Пожарский каяться не пошел.

Он направился в противоположную сторону, к люку на лестницу соседнего подъезда. На ходу спрятал заметное – кепку, кашне (оно у него приметное, Ольгин подарок), – старательно стряхнул пыль с бушлата.

«Ничего. Все разрешится, обязательно разрешится».

А пока – потянуть люк, порадоваться тому, что и в этом доме еще не привыкли чердаки закрывать. Прислушаться и, если тихо, спуститься осторожно по лестнице.

Ну и, само собой, по закону подлости, нарваться на скандальную бабку.

Тряся лисой, наполовину съеденной молью, она вываливалась из квартиры, облаивая того, кто был за дверью:

– Хам! Ловелас-надомник! Потом переключилась на Кольку:

– Это кто еще тут?!

Пожарский заявил первое, что на ум взбрело:

– Мосгаз!

Неудачная была идея. Бабка разоралась еще громче:

– Ходят и ходят, толку нет! Вчера ж обход делали – и нате, снова! За что вам деньги-то платят? Когда подключите снабжение, на дровах разоряемся… – И пошло-поехало. Колька спасся, убегая вниз по лестнице.

У входа в этот подъезд никого не было, толпились у другого. Было слышно, как пробирается по переулкам скорая, а вот и знакомого вида обшарпанный автобус.

«Точно. Большой Каретный, Петровка же рядом», – тупо отметил он, свернул на бульвар и пошел к вокзалу – спокойно, поскольку наложил запрет на любые мысли.

Глава 10

В таком «овощном» состоянии удалось продержаться довольно долго. Потом, когда поезд принялся постукивать по стыкам, стуча по вискам, мысли вернулись снова. Лучше бы не надо. Пожарский, наплевав на воспитание, детей и стариков, оккупировал место у окна, уперся лбом в стекло.

Было неудобно, зато смотришь как кино, успокаивает. Плывут мимо окон привычные заборы, стройки, пустыри, пролетают встречные поезда. Когда проезжали места, где света не было, небо розовело, как перед рассветом, и черные деревья тянули к нему ветки-пальцы.

Потом снова вспыхивали фонари – и именно после таких «темных» перегонов в пустой голове метались мысли. Упорядочить их было трудно, и Колька сказал себе: «Погоди, чего боишься? Никто не видел, никто не слышал. Спросят, что ты там забыл, Ильич подтвердит, что послал с бумагами. А я скажу: папку, да, принес и оставил на столе, никого не видел…» И сам себе возражал: «А зачем влез в открытую дверь? А куклу зачем утащил?! И девчонка мертва…»

Ну хорошо. Ну был, утащил, сбежал – есть в чем признаться. Лишь бы не заподозрили, что это он виноват в том, что открыто окно на морозе, что занавеска болтается, что внизу лежит скрученное тельце и берет в грязи…

Тихо застонав, он стукнулся лбом о стекло. Пассажир, сидящий напротив, поднял взгляд от газеты. Колька закрыл глаза, как будто можно было от всего загородиться веками.

«Почему я?! Я просто приехал. Ильич подтвердит, что послал с бумагами, я и приехал».

Но ведь можно развернуть по-другому: ты судимый, накануне, уже почти в ночи, провожал девицу, целовался – пусть и она сама, но кто будет разбираться, кто первый полез?

«Погоди, погоди. А кто знает, что провожал?»

Елки-палки, да хотя бы Щербин! И папа, который в окне маячил.

«Папа Савушкин, из исполкома… у-у-у…» – Колька снова шлепнулся в стекло потным лбом. Про Олю и Цукера думать не хотелось, потому что тогда вообще сразу в петлю…

А может, что похуже? Что, если в папке взятка?! И тут же возникла мысль: «Так это было бы здорово! Если и взятка, то хоть ясно будет, зачем приперся! Уж точно не за тем, чтобы выбросить из окна…»

Все, что угодно, только не это. Беда. Огромная, безвыходная беда.

Уши заложило, с глазами творилось неладное. Опустили сверху стеклянный колпак, за ним – обычный народ, старикашка с газетой, тетка с сеткой картохи, ребята толкают друг друга локтями, втолковывают что-то, тыча пальцами в книжку. Короче, все живут нормальной жизнью, а он уже нет, его вырезали, его место скоро зарастет, а его самого… куда? Снова в «отходы общества»?

«Спокойно. Не помирай раньше времени. Пусть ищут, пусть спрашивают, пусть доказывают. Против меня только то, что был там, а был я там по поручению руководства. Фигурка эта – ничто, копейки, на статью не потянет. Испугался, ну и драпанул. Ничего более. Ни-че-го».

Между прочим, куда сейчас податься-то? Если подумать, то проще всего к Казанцеву?

Поджилки тряслись, но Колька вдохнул-выдохнул и приказал: хорош, хватит! Незачем трястись! Все страхи из пальца высосаны.

Тут как раз электричка подвалила к платформе, Колька надел кепку и уже совершенным молодцом выкатился из вагона.

Хорошо на улице, морозно. Никто не маячил в штатском у лестницы, несколько знакомых ребят поздоровались, как обычно.

Пожарский без приключений добрался до училища и уже почти успокоился. Всего-то дел – зайти и отрапортовать Ильичу: «Дома никого не было, папку оставил на столе».

В окнах учебных помещений, как и положено, было темно, в окнах общаги – светло, и в кабинете Ильича горел свет. Колька подошел к забору, взялся за прутья калитки – тут же из зарослей облысевшего кустарника вывалился кто-то черный с белой грудью, ухватил его и утащил в темень.

Мастер Белов, в пальто поверх рубахи, кальсонах и опорках, прошептал:

– Не ходи туда.

– Куда?

– Никуда. Там какие-то люди.

– Что за люди?!

Белов дергался и торопился:

– Не знаю, не знаю, ничего не знаю. Говорят, что тебя ищут, а зачем – не говорят. Не ходи туда.

Колька глупо кивнул и зачем-то сказал:

– Я пойду, пойду. А вы это, Ильичу скажите, что отдал бумаги… то есть оставил на столе.

– Передам, – кивнул Белов и, выйдя на свет, пошел обратно.

Ничего особенного сказано не было, но главное Колька уловил: началось. То есть все, о чем и помыслить было страшно, запустилось, завертелось, и вот-вот так намотает на шкив, что кишки полетят.

«Так, спокойно. Возможно, все вообще не об этом. Может, на самом деле взятки? Или просто проверка – из роно, скажем. Точно, из роно! Ага! А чего тогда Ванька такой встрепанный?»

Как на грех, подошва отошла от ботинка.

«Что она, в самом деле, точно специально дожидалась!» – он потопал ногой по снежной грязи, как будто это могло