Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Вот такая сознательность и товарищеская солидарность, – констатировал директор и тут же напомнил: – В протокол это заносить не надо!

– Хорошо, – согласилась Раиса Александровна. – А что тогда писать?

– Единогласно выдвигаем на получение жилплощади семейство мастера Белова Ивана Осиповича, – сформулировал директор и заторопил: – Подписываем, товарищи, и свободны. Раиса, выписку из протокола прямо сейчас, лады?

– Момент! – Она тут же принялась за дело.

Казанцев перехватил Кольку, который со всеми шел на выход:

– Николай Игоревич, обожди.

Взяв у Асеевой выписку «слушали-постановили», директор выпроводил ее и плотно прикрыл дверь. Далее Ильич слазил в свой невероятный стол, который мог служить чем угодно – хоть верстаком, хоть сейфом, – достал небольшую папку и почему-то сердито сказал, шевеля бровями:

– Эту канцелярию отволоки вот по этому адресу. – Он быстро написал его на листке и протянул Кольке.

Тот прочел, не сдержался и скривился:

– Большой Каретный!

– Что опять не так?

– Да понял я, понял. Большой Каретный. Передать кому?

Директор ответил с кривой, непонятной улыбкой:

– А прочитать?

Колька и прочитал: «Савушкин, Лев Давыдович». Вот оно что!

– Ясно, – сухо сказал он.

– Что тебе ясно? – снова ощетинился старик. – Ну да. Он по распределению жилья в исполкоме.

Колька промолчал.

– Молчишь – молчи, хорошо. Между прочим, товарищ Савушкин лично просил поблагодарить педсостав за отличную воспитательную работу по дочке. Так что, товарищ Николай Игоревич, передаю тебе благодарность.

Пожарский шмыгнул носом и сухо ответил:

– Спасибо.

– Он ждет к двум, – предупредил напоследок директор.

Времени еще было много – если ехать сейчас, то приедешь рано. Но хотелось поскорее разделаться с этим. И обратно на Большой Каретный тянуло так же, как и в петлю.

Что, если папа Савушкин видел, с кем целовалась дочка под фонарем? Как будет воспринят именно такой ходатай? Но не станешь же Ильичу излагать всю эту подоплеку, тут дела серьезные…Возникла даже вовсе паническая мысль: что, если папаша потребует прямо сейчас расписаться с соблазненной девицей?

Колька рассердился: «Тьфу ты, черт, да фонарь-то полудохлый был! Что он там вообще мог разглядеть? И потом, пусть только заикнется – такое нарасскажу!» В итоге он так себя «расхрабрил», что на месте оказался раньше намеченного часа.

Вроде кто-то когда-то говорил, что не принято приходить в гости раньше назначенного времени… Колька рассвирепел: что он, курьер? Почтальон? Когда пришел – тогда пришел! И он решительно взбежал на четвертый этаж, нашел нужную квартиру, шестнадцать. Звонок один, без таблички с фамилией. Пожарский позвонил. Никто не ответил. Позвонил еще раз, подержал кнопку подольше – снова без результата.

Он собрался уже спуститься на улицу и послоняться, но показалось, что дверь-то не заперта. Колька нажал на ручку, и она поддалась. Большая, тяжелая, дубовая, а открылась бесшумно. Из квартиры густо пахнуло – не привычным разнобоем: суп, махра, хозяйственное мыло, – а натопленным духом дерева, ковровой шерстью, терпким дорогим одеколоном. Воском пахло и еще чем-то официальным, как в сберкассе или на почте.

Пожарский машинально вытер ноги, сделал пару шагов, прислушался – тихо. Потом буквально залюбовался: ну и красота, как на вокзале, потолков не видно. Прихожая не забита вещами, валенками, не завешана санками да лыжами, и зеркало чистейшее. Чуть слышно скрипнул новый паркет. И почему-то тишина. Понятно, что приехал раньше, но тогда почему дверь открыта?

Колька, откашлявшись, позвал:

– Лев Давыдович! От Казанцева, чуть пораньше получилось…

Нет ответа.

Решившись, он сделал еще пару шагов, заглянул в кухню – то есть в конец коридора, упиравшегося как раз в пищеблок. Пусто и тихо.

Там, где за дверями скрывались туалет и, должно быть, ванна, тоже было тихо.

И вдруг в глубине квартиры, из закрытой комнаты налево от коридора, донеслась возня, кто-то издал звук, как будто что-то вспомнил и сразу же забыл. Паркет взвизгнул, грохнуло окно, стекло задребезжало. Внизу, на улице, что-то громко плюхнулось, и завизжала женщина.

Первая мысль была бежать. Но он зачем-то шагнул к комнате, дернул дверь. В лицо ударило ветром и сыростью. Окно настежь, занавеска то раздувалась пузырем навстречу ветру, то опадала. И никого. Колька по стенке, как под обстрелом, подобрался к открытому окну и осторожно глянул вниз.

Внизу, у края мостовой перед подъездом, темнело маленькое тело в синей спецовке – локоть торчал колом, ноги вывернуты, голова тоже, светлые волосы веером, валяется поодаль кепка с козырьком.

Почему-то стало спокойно, ни грамма страха. Точно прямо перед носом выросла стена до неба, ты видишь, что пути нет, – чего тогда дергаться?

Безразлично, как скучающий гость, Пожарский осмотрелся. Хороша и эта комната, большая, обставлена богато. Кабинет или гостиная. По стенам шкафы с книгами и какой-то посудой, стол тяжелый под сукном, на нем куча папок с бумажными наклейками: «Безбожный», «Летчики», «Фабрика Бабушкин», «Без очереди» и прочее. Письменный прибор с чернильницами, часы, под ними несколько червонцев. И лежала на боку фигурка – белотелая девчонка в берете, маске и пестрой юбке, талия в рюмочку, – красивая вещица.

Колька, машинально положив свою папку сверху других, зачем-то взял куколку и с тупым спокойствием стал рассматривать, возил пальцем по белесому камню, из которого было сделано тело. Такой прохладный, отливающий перламутром, белый-белый, лишь маленькая черная точка, точно родинка.

Он опомнился тогда, когда услышал топот в подъезде, выбежал из комнаты, из квартиры, скинул на ходу ботинки и, держа их под мышкой, в одних носках бесшумно помчался наверх. Взбежал на самый верхний этаж, вскарабкался по сварной лестнице к чердачному люку – по счастью, он был открыт. Крышка люка взвизгнула, но этого никто не слышал. Шумно, слышались крики: «Врача!», «Милиция!», «Где телефон?» и даже «Держи!»

Колька закрыл за собой чердачный люк. Тут уже в носках не побегаешь – пол дощатый, весь в помете и пыли. Он уселся на ящик с песком, обулся, осмотрелся, машинально похлопал по карманам и ужаснулся. Оказалось, что эта чертова кукла у него в кармане.

«Вот влип!»

Как он ее утащил, зачем?! Почему не бросил, когда начался шухер?! В сердцах Колька замахнулся, чтобы отшвырнуть куклу подальше, но почему-то не решился.

Он огляделся. Уже вечерело, но глаза привыкли к сумраку, и крышу давно не перекрывали, поэтому свет сквозь прорехи проникал. Чердак, большой и гулкий, тянулся в неведомое, черные стропила сходились высоко вверху. Можно было идти, не нагибаясь, но куда?

«Сейчас. Сейчас пойду. Тут сразу искать не станут, ничего», – он все тер о брюки потные ладони и одновременно мерз. Бушлат у него хороший, а зябко. И страшно. Как будто думая о ком-то другом, Колька соображал: