Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– А ше… тьфу. Что, есть варианты?

– А ты уже мужески сдаешься? Никак под топчанчиком Нерчинск изучал, смирялся с мыслью? Ты в ту сторону не думай, туда можешь и не доехать.

– Почему?

– Потому что такие взломщики до зоны не доживают.

Колька не понял, о чем речь. Тогда Цукер объяснил, что имеет в виду, – прямо и не стесняясь в выражениях.

– Ты что?! Да за такие слова!..

– Ну-ну, попортишь гардеробчик. – Цукер, ничуть не испугавшись, стряхнул его руки с ворота. – Ничего ты до сих пор не понял. Ты за ше отбывать собираешься?

– За убийство?

– Очаровательно! Не хватает небольшого винтика: за что ты ее так жестоко выронил?

Колька его пакостные намеки давно понял, но признаваться не хотел. Цукеру это было не надо.

– Ты можешь топорщиться сколько угодно. Важно не то, что ты там с ней сделал, – не сделал, сделал, – важно то, кто у нее папаша и что толкует он. Понял?

– Да при чем тут…

– А при том. Он не просто шишка, он шишка, распределяющая хаты от Моссовета. А это что значит, понял?

– Нет!

– А ведь когда-то вполне походил на умного, – покачал головой Рома. – Объясняю на цирлах: папаша Савушкин считает, что ты хотел обесчестить его доню, от этого она и вывалилась в окно.

– И кто этому поверит?

– …Всем на районе нужны хаты – папаша Савушкин их распределяет, поэтому никто слова не скажет против него.

– Да как же… – горло сжало так, что дышать стало невозможно.

– Я знаю, что ты хочешь сказать и на что раскрыть мои глаза бесстыжие. Подумай мозгом: допустим, на нашем хуторе все тебя знают, болеют душой и готовы заступиться. А в городе? А в МУРе? Нужен ты кому сто лет! И ведь дело ведут те, кто в МУРе, а наши блеют и бегают. Ну?

Да дошло уже, и давно. Цукер это видел и сказал:

– Что с туфлей? Снимай, – и, отобрав Колькину пострадавшую обувь, принялся чинить. Молчал, явно давая ему время подумать и что-то ответить.

Все, что говорил Цукер, было подло. Не могли ни Николаич, ни Ильич, ни Акимов… подумать, что Колька в таком деле замазан! Но было, что было: никто ничего прямо не сказал, не возмутился, а партизанским манером, втихушку выгнали – уходи, и все.

Давали ли ему время отсидеться, пока все не выяснится? Или чтобы собственные зады прикрыть?

Ну это-то ладно, вопрос побоку. Колька понимал, что Цукер прав. И Цукер понимал, что прав. Сейчас-то что делать?

Разумеется, Рома ответил и на незаданный вопрос:

– Валить и отсидеться.

И снова был прав. Хотя…

– Как валить, Рома? Валить – значит признаться. А с родителями что будет? А на работе? И Ольга…

– Ха!

– Ничего не «ха», сам посуди!

Цукер психанул, но по-своему, язвительно-спокойно:

– Что мне-то судить? У меня пусто, ни родителей, ни Ольги. Иди, сдавайся, я тебе не мешаю! На вот – и на выход, – сунул он Кольке готовый ботинок.

– Спасибо, – машинально сказал тот. Наклонился, чтобы завязать шнурки, – и тотчас замельтешили червяками полосатые призраки: решетки на окнах, свет на грязном полу, казенные матрасы, подтеки ржавчины на умывальнике. Даже шаги по коридору, храп сокамерников, скрежет засова – все ложилось ровными, давящими полосами. Такая будет жизнь ближайшие сто лет – не кино, а заезженная пластинка, заевшая на ноющей дорожке.

И Пожарский честно сказал:

– Я не хочу.

– Мозг есть, и местами рабочий, – хмыкнул Рома. – Канаем по маршруту. Есть куда бежать? Имей в виду, розыск прежде всего по вокзалам.

– Можно в лес, есть там пара мест…

Рому аж передернуло:

– Совсем из ума выжил? Лес зимой – закоченеешь. И харчи откуда? Чтобы зимой в лесу отсиживаться, готовиться надо заранее.

– Ну да. А ты бы на моем месте…

– Не надо, – горячо попросил Цукер, – я, Пожарский, тебе часто завидовал, а теперь, честно, завидовать вообще нечему.

– Ясное дело. И все-таки? Что бы ты делал?

И Рома без паузы и раздумий выдал:

– Сбил бы с хвоста – и на дно.

– Ага. Что, и знаешь как?

– Есть идея. Но если она тебе не понравится, других у меня нет.

Часть вторая

Глава 1

Сорокин не мог не признать, что с Ненашевым ему повезло. Раньше они не были лично знакомы, только понаслышке. Теперь было видно, что молва правдива: толковый, спокойный, впереди паровоза не прет. И главное – себе на уме: работает добросовестно, но без лишнего рвения. Позвонили сверху, руководство, получив звонок, требует немедленных «результатов», и Ненашев готов их выдать – строго по тому, что сделано, и ничего сверх этого. Ни на поквартирном чесе, ни на оцеплении района, ни тем более на исследовании лесов и болот он не настаивал.

Единственное неудовольствие, которое он все-таки высказал: почему не сообщили о том, что Акимов имеет некоторое отношение к Пожарскому? Почему его поставили у дома предполагаемого визита?

Сорокин с легкостью просветил:

– Больше некого. К тому же старший лейтенант Акимов никакого родственного и просто дружественного отношения к Пожарскому не имеет.

– А она ему кто?

Капитан выдал чистую правду:

– Гладкова Пожарскому – никто. И Акимов ей не отец.

– А кто же…

– Муж матери.

– Ага. То есть все-таки кем-то да приходится?

– Район небольшой, тут каждый кому-то кем-то приходится, – стоял насмерть Николай Николаевич.

Ненашева объяснения удовлетворили, и он кивнул:

– Это мы усвоили.

И все-таки Акимова с засады у собственного дома сняли. Теперь Сергей маялся в кабинете, а у его дома маялся один из муровских оперов. Остапчук, который сопровождал Ненашева по району, тоже был отослан – сказали, что справятся сами, – и он маялся тут же.

Сорокин, поговорив с Ненашевым, уже не особо маялся. Скорее пребывал в хорошо осознанной тоске, поскольку теперь знал и что случилось, и на чем настаивает безутешный папаша Савушкин, и что за масштабный, невиданный ранее бардак поднялся в главке по его звонку.

Не умаляя масштабов горя – все-таки человек погиб, ребенок, – нельзя было не отметить идиотизма подозрения. Ну не мог быть Пожарский тем, кого искали все эти люди, кем его называет папаша Савушкин.

Сорокин особо уточнил, разыскивает ли Ненашев насильника и убийцу, и тот, не выпендриваясь, задал встречный вопрос:

– От меня-то что хотите? Есть труп под окнами, есть его отец – шишка на ровном месте. И эта шишка вопит на всех углах, что сам видел, как вечером Пожарский домогался до его покойной дочки.

– Вечером? И он смог разглядеть лицо в темноте?

– Под фонарем дело было.

– Понимаю, приставал под фонарем, где ж еще,