Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Он прошел по коридору к лестнице. Ощущение было такое, словно пробираешься по темному лесу, набитому неведомым зверьем. Было тихо, как требовал распорядок, но тишина была такая же разнообразная, как помойное ведро на общей кухне, – тут тебе и обрывки приглушенной свары, и кашель, и скрип панцирной сетки. Кто-то чиркал спичками и сквернословил.

Сорокин поднялся на второй этаж, где обитал директор училища.

Дверь была закрыта на ключ.

«Что за новости?!» – удивился капитан и стукнул в дверь. Нет ответа. Постучал еще раз, с тем же результатом. Тогда он наклонился и сказал в щель замочной скважины:

– Ильич, не дури! Я видел свет.

Упрямое молчание.

– Семен, имей в виду: полезешь в петлю – вынимать не стану. И снаружи забью дверь, крест-накрест.

– Вот как, – сказали из-за двери.

– Так, – подтвердил Сорокин, – болтайся, коли угодно.

Ключ повернулся, дверь отворилась, и явился директор Казанцев – гладко причесан, тщательно выбрит, гимнастерка свежая и отглаженная, вокруг ремня – ни складки. А ниже гимнастерки ничего, кроме кальсон, не было.

Ильич, нахмурив брови, постукивал большим пальцем босой ноги.

Сорокин глянул ему за спину – ну и картина! Чудо-стол, который Казанцев сам смастерил, был покрыт «скатертью» из рваной газеты, на нем стоял стакан с «горючим» на дне и лежала отломанная буханка черного хлеба.

– А ну-ка, зайдем, – ухватив директора за предплечье, капитан развернул его, подвел к табурету и усадил.

Ильич не сопротивлялся, более того, проявил гостеприимство: усевшись, тотчас нырнул в ящик стола, добыл второй стакан, уже налитый, поставил на стол.

– На, – это все, что он смог сказать, поведя широко рукой.

– Сердце у меня, – напомнил Сорокин, – нельзя.

– А у меня… это… язва. Ни… н-ничего, – возмутился Казанцев по мере сил.

Капитан огляделся. Позабытая аптечка висела в темном углу. Он влез туда, выбрал из трех пузырьков нашатырь, оставив другие тосковать, налил воды в пробку графина, накапал капель пять нашатыря и протянул Казанцеву:

– Глотни-ка.

– Ну, начало-о-о-сь, – икнув, проворчал тот, но послушался, выпил, скривился и попытался запить тем, что было в стакане, но Сорокин выплеснул содержимое стаканов в форточку и спросил:

– Что означает сей залив?

– Означает-то? Означает, что я подлец.

– Это я уже слышал.

– Откуда… а, понял, Раиса.

– В связи с чем ты считаешь себя подлецом?

– Да ты знаешь. Тот, с Петровки, спрашивал, зачем Пожарский ходил к Савушкину, а я что? Сказал, что послал его… со в‐взяткой, – Казанцев поднял глаза – красные, заплывшие, но, несомненно, разумные – и произнес по слогам: – Взят-ка. Чтобы Савушкин нам первым выделил жилплощадь. Для Белова.

– Асеева и это знает?

– Н-нет.

– Что ж, в папке прямо были деньги?

Директор взмахнул руками, чуть не угодив по собственному носу:

– Он осторожный, сволочь… Квитанция. Камера хранения на Казанском, чемодан, фанерка сизая, жестянка на углах.

– Что, целый чемодан денег?!

– Прям щас. Конверт, среди барахла. Ох… дай-ка водички.

Сорокин взял графин, налил, борясь с неясными желаниями: то ли окатить его водой, то ли вообще огреть по затылку. Сказались годы тренировки – сдержался, просто протянул налитый стакан. Николай Николаевич встал, походил туда-сюда по комнате, поправил кисейку, закрывавшую одежду.

– Надо рассказать, Семен, – покачал головой Сорокин.

– Что?

– Зачем парня посылал.

– Рассказать. Ага. И что ж мне конкретно рассказать?

– Так и скажешь: посылал парня с документами на выделение жилья очереднику.

Вроде бы все еще пьяный Казанцев ответил прямо и по сути:

– Ни – за – что.

– Семен, ты режешь парня. Соображаешь?

– А ты, ты соображаешь?! Я же всю жизнь тельняшки на грудях рвал, толковал про прямые пути, честь и совесть… и тут на старости лет расписаться в том, что подлец?! Ведь первый раз, первый, понимаешь ты?!

– Ты головой подумай. Протрезвей и подумай. Погубишь же парня. А короеда этого за жабры возьмем, все решаемо.

– Нет, Коля. Я ничего писать не буду. Я хочу на свободе помереть.

– Да кто ж тебя посадит? Ведь в папке-то денег не было.

– Дурака не строй из меня, – покачал головой Казанцев. – Пойдут товарищи с квитком на Казанский вокзал, чемодан получат, тряпки переворошат, а там денег жирнее моей зарплаты за год. Что за квиток – а вот из папочки, а что за папочка – а вот Казанцев послал гонца. Нет и нет! Не пойдет. Пусть просто так… отлежится. А может, он уже все забрал…

– А Кольку, значит, в топку?

– Время, время… порешает, и все сойдет с рук, – пробормотал Казанцев, встал, качнулся, как лунатик, и рухнул бревном на койку.

По-человечески хотелось повторить вслед за Асеевой: «подлец», «тряпка» и прочее, только от этого ничегошеньки не изменилось бы.

Сорокин, прикрыв дверь, спустился вниз по лестнице. У Раисы Александровны по-прежнему горел свет, но он миновал ее дверь чуть не на цыпочках.

Вышел за ограду училища, подумал немного и направился к дому на Советской. Подошел, остановился, осмотрелся – что ж, тишь да гладь, как и положено в порядочном дворе ночью на буднях. В подъезде тихо, не мелькают чужие тени в надвинутых кепках, в Колькином окне – темнота и пустота. Странно, что и из-под земли, где мастерская Цукера, тоже ни звука не доносится – но это можно воспринять как успех профилактической работы Остапчука. Он не раз говорил, чтобы прекращали ночные «посиделки».

Сорокин спустился к мастерской, склонившись, прислушался: «Однако странно, что так тихо», – и ухватился за ручку.

– Они до семи, – спокойно напомнил кто-то за левым плечом.

«Надо к лору зайти, – подумал капитан, – и к окулисту. А заодно и к психиатру. Глохну, слепну и глупею», – Сорокин резко повернулся – и увидел муровского Ненашева. Где это он скрывался все это время, давно ли он тут – совершенно непонятно.

– Решили сменить своих, сами подежурить? – спросил Сорокин, кряхтя и потирая шею.

– А вы что тут среди ночи? – спросил Ненашев. – Мы заходили сюда с сержантом, и Цукер охал по этому поводу. Или он все-таки нарушает правила бытового обслуживания?

– Ради своих – нарушает, – ответил капитан, притоптывая. – Я и подумал – дай загляну, а то подошва отошла.

– А он что, прямо тут живет?

– У нас многие живут на работе. К тому же он одинокий, вот и живет себе.

– Если тут живет, то, надо думать, спит уже, – заметил Ненашев.

Тут, видно, вступило ему в колено, и он чуть слышно выругался:

– Как к снегопаду, так хоть на костылях ходи. Пожалуй, что и нам пора, как считаете?

– Пора уж, – подтвердил Сорокин, ежась от холода.

– В самом деле, пойдемте в отделение, оставлю тут ребят до утра, – повернувшись к сплошной стене деревьев, Ненашев подал знак и добродушно заметил: – О, и эти тоже