Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Катерина чуть замешкалась, открыла папку, якобы проверяя, все ли бумаги налицо, – и тут как раз вышел от начальника тот, который так странно говорил, и Введенская с трудом удержалась от смешка.

А ведь, в самом деле, цыган. Конечно, не из тех, кто ходит по базарам-вокзалам, но в точности он. Пусть одет как положено – строго, и все равно с претензией. Вот, какой-то цветастый платок торчит из кармана, ботинки до того остроносые, что пальцы сводит, – и, батюшки, еще и галоши на них. Когда он повернулся к свету, выяснилось, что и физиономия у него подходящая: смуглая, нос большой, с горбинкой, глаза черные, чуть навыкате. И пышная шевелюра на голове – без жалости зачесанная, но все равно рвущаяся на свободу. Он бросил в приемную:

– Так я жду, – и сверкнуло золото, да не на одном зубе, на двух или даже трех.

Пошел по коридору к лестнице, и походка будто говорила: все тут мое, а провожать не надо.

«Ужас что творится», – подумала Катерина и прошла в приемную.

Секретарь встретила ее скептически:

– Не вовремя, Катюша, на взводе весь.

Введенская успокоила:

– У меня не принципиальный вопрос. Представление на курсы следователей.

– Ну раз так, то подожди. – Секретарь взяла бумагу, прошла в кабинет.

Замначальника взревел, как медведь, не вовремя разбуженный, но обошлось без жертв: секретарь вернулась целой и невредимой. Подала бумагу с визой: «НЕ ВОЗРАЖАЮ!!!», и Катерина, кивнув на дверь, шепнула:

– Не в духе?

– Это точно. Сильно замучил этот сальный Савушкин, каждый день таскается, как на работу…

Катерина отдала припасенную пачку чая и попрощалась.

«Так вот ты какой, жилищный Савушкин. Интересно, папаша чернявый, а дочка блондинка и совершенно, ну ни капли на него не похожа», – думала Катерина, но мысли быстро ушли в песок, поскольку предстояло дело самое жуткое.

В городе подняли с улицы труп мальчика, по приметам похожего на Лешу Белова, одиннадцати лет, сбежавшего из дома неделю назад. Дом – это фабричное общежитие, мать у него – ткачиха, толковая работяга, но сошлась с шаромыгой и алкоголиком, а тот принялся ее сына «воспитывать». Введенская неоднократно и разговаривала, и протоколы составляла, и поставила вопрос о том, чтобы изъять Лешку из семьи, но тут полрайона понабежало с воплями и «отстояли». А парня довели до ручки, он сбежал, и где теперь – неизвестно.

Катерина очень надеялась на то, что это и останется неизвестным. В этой надежде она дошла до Садового, доехала на «бэшке» до Большой Колхозной, переулками дошла до серого дома на Третьей Мещанке, ничем не примечательного, кроме таблички «Морг».

Выяснив, где ее ждут, Катерина прошла по длинному коридору с выщербленным кафельным полом, намытым до блеска. У нужной двери чуть помешкала. Из-за двери доносилось: «…так, давай его сюда», «черт, где бумажка-то…» и прочее. Она воровато вдохнула коридорный воздух – там будет хуже – и вошла.

Помещение большое, очень хорошо освещенное – живым столько не надо. Белый кафель до половины стены, три стола. Два пусты, блестят мокро, недавно санированы. На третьем – маленькое тело под простыней.

Знакомый медик деликатно напомнил:

– Вдыхай, Введенская, тут свежо.

Она послушалась, вдохнула – и тотчас в носу защипало резко, до слез. Откинули простыню.

«Мальчик. Лет одиннадцати-двенадцати. Худой, почти прозрачный. Глаза закрыты, волосы светлые, слиплись на лбу. Руки вдоль тела, пальцы сжаты в кулачки. Видимых следов повреждения нет, но вскрытие покажет. Губы синие, на скуле – свежая царапина, скорее всего, от ветки…», – отщелкивало в голове сухо, как для протокола.

– Нет, это не он, – сказала Катерина. – У нашего шрам над бровью от качелей, в прошлом году приложили.

– Ну и хорошо, что не он.

Накинули простыню.

«А Мишка сейчас небось с Натальей пошел гулять. Или, пользуясь тем, что добрая тетя позволит, дрыхнет себе еще, коленки к подбородку, кулачок под щекой. Живой, теплый, пахнет молоком и сном…» – Катерина чуть потрясла головой, и медик спросил:

– Нашатыря дать?

– Спасибо.

– Да ну что вы, вам спасибо, что быстро подъехали. Хотя ему-то все равно, а все-таки не по-божески, когда долго не хоронят. Хотя бы и в общей могиле.

Медик не договорил, потому что снаружи обозначилось нетипичное для этих мест оживление. Они вместе вышли посмотреть, что там, оставив санитаров убираться.

Шумели в коридоре прямо-таки бессовестно, вряд ли тут когда-то такое было: очень громко и от размахивающих рук – тесно. Казалось, что какая-то огромная фигурища заняла все пространство и расшатывает тихие устои царства мертвых.

Приглядевшись, Катерина с удивлением поняла, что это Савушкин. И он орал не на кого иного, как на Симака, а тот сидел за столом и делал вид, что спокойно пишет, нажимая на бедное перо так, что брызги летели веером.

– Я вам не кто-нибудь! Я не позволю! Моя дочь, похороню целой! Знаю я, как у вас тут все… делается!

– Все знают, – не поднимая головы, сказал Симак, – не определяйте голосом. Тут морг, а не театр «Ромэн».

Катерина задохнулась от восторга, а Савушкин – от праведного негодования:

– Ты… вы что?! Вы совсем тут обнаглели? Да ты знаете, что я могу?..

– Здесь – ничего, – спокойно парировал Симак, продолжая писанину, явно ненужную. И продолжил: – По закону вскрытие обязательно при подозрении на насильственную смерть. Вот, товарищ оперуполномоченный подтверждает…

Названный товарищ имел место, но держался как-то пассивно, в стороне, как бы зрителем. Он не вмешивался, потому что явно видел, что пока медику помощь не нужна.

– У вас, извините, ребенок из окна выпал. Раз так, то должно быть вскрытие.

Савушкин не выдержал и треснул кулаком о стол:

– Только тронь ее, понял? Полетишь к этой самой…

Тут Симак совершил этюд, достойный оваций Станиславского: неторопливо, точно считая про себя, отложил перо, сплел пальцы, посмотрел, не вставая, вроде бы снизу вверх, а все равно свысока. И какая получилась пауза – насыщенная, красивая. Даже жаль было, что она прерва-лась:

– Слушаю вас. Куда я, заведующий патолого-анатомическим отделением, должен полететь? Фантазируйте смело.

И знаете, проняло Савушкина, он резко отвернулся и прохрипел, с ненавистью глядя на опера, ни в чем не повинного:

– Я сказал! Без вскрытия хоронить буду!

Тут вступил и опер – тоже очень удачно. Он скучно произнес, глядя чуть в сторону, точно надоело ему по сотому разу твердить одно и то же:

– Лев Давыдович, мы понимаем ваше святое родительское негодование, можно сказать, сочувствуем горю. Но если вы настаиваете на криминальной причине смерти, то вскрытие обязательно. Или