Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Сорокин, налив воды из графина, протянул Введенской, та выпила, шмыгая носом и стуча зубами по стеклу.

– Детка, ты – молодец. Я вот что думаю: иди-ка ты домой, передохни и успокойся.

Глава 6

«Успокойся». Легко старому лису говорить, а как это сделать? В голове уместить все услышанное и увиденное – и успокоиться? Катерина добралась до дома, поцеловала сына, выслушала Натальин отчет, по ее настоянию пожевала картошки и упала на кровать.

Но стоило закрыть глаза – и тотчас в голове начиналось такое, от чего ударяло в смертный пот. То Лиза, живая, в кабинете на опознании, высокомерно улыбающаяся, но голова у нее уже болтается на сломанной шее, как шар на нитке. То Колька Пожарский, идущий по путям как бы к ней, Сергеевне, навстречу. Она видела его как наяву, каждую черточку, выражение лица, видела, что он собирается что-то сказать. Но тут со спины налетает на него ревущая смерть – и разлетается кровь веером, повисают на кустах красные тряпки, и темно в воздухе от гречки, летящей густо, почему-то от земли в небо.

…Наталья потрясла ее за плечо – лицо перепуганное, в руках лекарство:

– Что ты?!

Катерина очнулась, села на койке, машинально провела по подушке – мокрая она, хоть выжимай, то ли пот, то ли слезы. Наталья потрогала ее лоб тыльной стороной ладошки, потом губами:

– Что случилось? Заболела? Кто-то умер?

– Нет, просто… ну просто. Да.

– Не знаешь, что врать, – не ври. Ты так рыдала, что я аж из коридора услышала. На вот.

Катерина послушно приняла очередную чудо-настойку, перевернула подушку сухой стороной кверху, снова улеглась. Сон уже не шел (да и просто страшно было глаза закрывать), зато голова успокоилась, мысли перестали прыгать вверх-вниз, вызывая сотрясение мозга.

«Все это крайне странно. Прямо скажем, клоунада. Бродяжка и голодранец Васька Штукин откуда-то знают Лизу, дочь эдакого папы. Лизу опознала потерпевшая. Гришка-подполковник откладывает бутерброды ради опознания по мелочному, не своему делу, чтобы папе привет передать. И папа – да, папа. Цыганистый, жилищная шишка, хам. Папа обвиняет Кольку Пожарского в гнуснейшем деле – на ровном месте. Он очень странно расстроен, до такой степени не желает вскрытия, что орет при свидетелях. А результаты уже есть. И Симак говорит абсолютно уверенно: убита. Очень все это странно».

Странности и несуразицы чисто физически мешали лежать спокойно. А все-таки Натальина гомеопатия одолела – Катерина очнулась, когда за окном было уже сумеречно. Голова в целом была в порядке, но ощущалось неодолимое желание освежиться. Введенская собрала вещи, прихватила полотенце, мыльницу и отправилась в душевую.

Душевая тут была общая – и для сотрудников, и для поступавших детей. Ребята разные пребывали, в основном крайне запущенные, так что Виктор настаивал на полной и постоянной стерильности и за малейший признак беспорядка устраивал скандал – при его флегматичной натуре это пугало. Стараниями технички бабы Дуси в душевой всегда была стерильность.

«Прямо как в морге. Бр-р-р-р», – Катерина, отгоняя леденящие воспоминания, пустила воду погорячее, обварилась, как рак, потом окатилась холодненькой – в общем, вышибло дурь из мозгов.

Она вытерлась, замотала волосы на манер чалмы и вышла во двор. Оказывается, пока спала, нападало немного снегу, прикрыло сырость и жухлую траву и стало как-то веселее, уютнее. В гараже теплился теплый свет – надо полагать, Рубцов продолжал свое трудовое воспитание. Из-за приоткрытой двери слышались голоса, стук по жестянке, сопела горелка.

Катерина вдруг припомнила: а ведь и Рубцов, и Канунников – Колькины закадычные друзья – не выглядят ни расстроенными, ни мрачными. Они что, вообще не знают о том, что произошло? Или так уж хорошо скрывают… Ну Яшка, допустим, а Пельмень – актер так себе. Скорее всего, просто не в курсе…

А знает ли Штукин про Лизу? Стоило задаться этим вопросом – и на тебе, из гаража вышел сам Вася собственной персоной, а выталкивал его оттуда Яшка Канунников, приговаривая:

– Давай, шевели копытами, завтра рано вставать.

Анчутка выглядел как обычно – белобрысый, всем довольный, улыбчивый, без тени тоски и уныния, весь в предвкушении нового путешествия. Увидев Введенскую, он содрал с головы кепку:

– С легким паром, Катерина Сергеевна!

– Спасибо, Яша. – Подойдя, она потрепала Штукина по голове, которая тотчас взлохматилась, как воронье гнездо. – Что, снова в путь? И куда?

– Завтра подальше поедем, аж под Калинин, – ответил Анчутка.

– А обратно когда? – подмигнула Катерина.

Яшка хохотнул, а Штукин, сияя как блин, опустил глазки:

– А это как получится.

Они прошли вместе к главному корпусу, потом Яшка вдруг глянул на часы и заторопился:

– Катерина Сергеевна, отведете его в палату? А то мне того, ну надо.

«Вот и славненько», – порадовалась она и ответила:

– Беги. Светке привет передавай.

Канунникова тут же унесло ветром. Катерина огляделась, как бы невзначай, – вокруг никого, – достала из загашника дежурный леденец на палочке, дождалась, пока Васька, поблагодарив, примется за него, и когда мальчишка раскис, вполголоса, но очень внятно произнесла:

– Лиза-то погибла.

И попала в точку: Штукин вздрогнул, как от пинка, захлебнулся сладкой слюной, закашлялся. Введенская похлопала его меж лопаток, приводя в чувство, и продолжила:

– Погибла страшно, выпала из окна со свернутой шеей.

– Врете, – прохрипел Васька.

– Зачем мне врать?

Мальчишка смутился и залепетал, поправляя воротник:

– Надо же, опять пятно посадил, откуда они берутся, свежая же рубашка… А вы точно знаете?

– Абсолютно точно. Сама осматривала ее в покойницкой. Вася, я знаю, что вы дружили, скажи: воровали вместе? Я никому ничего не скажу, ты меня знаешь.

Васька ее знал, но было видно, что он не просто колеблется, он боится.

– Ладно, не говори, – разрешила она, – просто кивни, если да.

Штукин едва заметно кивнул. Катерине стало не по себе: она заметила, что Васька озирается.

– Что, кто-то тут опасный?!

Кивок. Бесспорный кивок.

– Кто, Вася?

На этот раз он отрицательно помотал головой.

– Вася, тебя же тоже могут убить. Если станешь ненужным.

Снова молчание.

– Я заступлюсь.

«Нет».

– Но кто-то тут есть? Ты боишься кого-то тут? Просто моргни.

Мелкий негодяй совершенно точно озирается. Катерина судорожно соображала, что делать: «Идти разговаривать в помещение? Но там картонные стены, все слышно. Говорить тут – но вокруг никого нет. Умел бы писать – куда проще бы было…»

Тут Катеринин слух, обострившийся на нервах, уловил тихий, символический скрип хорошо смазанного металла. Васька снова дернулся, а она оглянулась на звук – это то ли открылась, то ли закрылась дверь, прорезанная в воротах Рубцовского