Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Я знаю, что ты умнее, чем стараешься казаться, а ты еще и интеллигентнее, – заметила Асеева, уже улыбаясь, – и поэтому я тебе скажу свое наблюдение, потому что другие и слушать не будут…

– Спасибо.

– Передумаю.

– Молчу. Слушаю.

– Пожалуй, во всем училище только один и был, перед кем она хвостом точно не мела. Это, как говорится, раз. И еще: она его боялась.

– Это из Колькиной группы?

– В том-то и дело, что нет. Более того, они вроде вообще не пересекались. Из параллельной группы, тоже токарь, Щербин.

– Что за человек?

– А вот это интересная история. Его нам Эйхе из ДПР подсунул – я думаю, слил от греха подальше.

– Шпана?

– Еще хуже. Этакий распрекрасный молодой человек с прошлым, но взялся за ум, отличник, ни конфликтов, ни замечаний. Староста группы, механик и тэ дэ и тэ пэ. Я как-то раз в окошко глянула – снова плывет эта утица на «банкет» в кусты, и тут появляется Щербин, выходит, в руках журнальчик, чертежи, тетрадочки.

Раиса Александровна помешкала, как бы сомневаясь, стоит ли говорить и какими словами, но махнула рукой:

– В общем, он не свистел, не звал – а вот раз, и она уже перед ним как лист перед травой. Щербин ей что-то толкует, а она глаза в землю и слушает, только уши горят.

– Странное дело.

– Не то слово. В другой раз еще заковыристее получилось. Накануне вышвырнула ее с пацанского крыла и во всеуслышание пригрозила высечь. Она сначала торчала, выставив ножку, – и тут Щербин. Ну, когда все разошлись, он ей сказал: «Савушкина, можно тебя на минуточку?» А на следующий день я смотрю: у нее губа припухла, на носу ссадина, сидит в столовой и ерзает.

Остапчук не поверил и уточнил:

– Избил, что ли?

– Понятия не имею, – ощетинилась Асеева. – Сигналов не было. Сама все отрицает: «Оставьте в покое, упала» и прочее.

Немного помедлив, она продолжила:

– Щербина она боялась. Поругания не боялась – нечего там было терять, причем давно.

…Поблагодарив (разумеется, от всей души) и попрощавшись, Иван Саныч решил вернуться к Егорову, глянуть, что это за занимательный Щербин.

Выяснилось, что замполит уже почти завершил сухую уборку и собирался приступать к влажной.

– Я на минутку, Петр Ионыч. Посмотрим с вами еще одно дело.

Замполит вытер руки, открыл шкаф:

– Кого ищем?

– Щербин Александр.

– А, этот. – Егоров просмотрел папки, замешкался, принялся пересматривать заново и протянул: – Странно. Не вижу.

Пока он перебирал дела, не находя нужного, сержант спросил:

– Что, знакомая персона?

– Мальчонка занимательный, – рассеянно признал замполит, – с идеями, взглядами и себе на уме. Ницшеанский тип, если понимаешь, о чем я.

– Это нос в небеса и все дозволено? – уточнил Остапчук, небольшой любитель отвлеченностей.

– Нечто вроде этого. – Ионыч все ковырялся в сейфе, с каждой минутой все больше недоумевал. – Слушай-ка, Иван Саныч, что-то не нахожу дела. Нет его. Может, оно все еще в ДПР? Спроси, что ли, у Эйхе – сам видишь, что за бардак тут у нас.

Глава 8

Вернувшись в отделение, Иван Саныч был вынужден признать, что бардак не только в ремесленном. На работе было пусто, дверь – закрыта, граждане – толпились. Остапчук, отворяя дверь и отругиваясь от недовольных, роптал на начальство: «Сам гуляет невесть где, а потом сам будет бухтеть. Вот понанесло всех их, дома не сидится», но вслух дисциплинированно пообещал:

– Спокойно, граждане, сейчас всех приму.

Вообще-то, была очередь Акимова. И никакого желания торчать на приеме, тем более что после ночных ералашей голова была чугунной. Да еще и зуб, что ли, продуло, постреливает в ухо.

Сержант запустил всех в коридор, рассадил на лавку – и сразу стало тесно, душно, запахло разнообразно. Сначала имел место некий беспорядок, кто-то из последних пытался заделаться первым, но Иван Саныч рявкнул – и очередь выстроилась сама собой, живая, но вполне порядочная.

Иван Саныч обустроился за столом и пригласил первого. Вошел Игнатьич, учетчик с фабрики.

– Присаживайтесь, товарищ Сивоконь. Слушаю.

– С заявлением я, – сипло начал Игнатьич, – на сожителей, на хулиганство.

В комнате с Сивоконем обитали два паренька-наладчика, только с училища. Не родственники, и даже не особые друзья, но похожи как две горошины – или, что точнее, два карандаша: одинаково тощие, длинные, глазастые. Как прибыли на работу полгода назад – ни на одних танцах замечены не были. В общем, Остапчук не поверил, хотя достал бумагу, окунул перо в чернильницу, показывая, что уже готов зафиксировать сигнал о безобразии:

– Хулиганят, значит. А как?

– А вот так. Ночами булькают чаем, во внеурочное время болтают на отвлеченные темы.

Сержант качнул пером:

– Какие же?

– Производственные!

– Ненаказуемо.

– Это у вас в законах ненаказуемо, а я спать не могу. Чтобы вот этим всем заниматься, есть рабочее время.

– Они шумят?

– Нет, шепчутся.

– Тогда зачем подслушиваете? И что плохого в том, чтобы на сон грядущий подумать о повышении производительности труда, – совершенно не понимаю.

– То, что они думают, я слышу, а услышав, начинаю думать и через это не могу спать. Ясно теперь?

– Так. Более менее, – Остапчук все-таки отложил перо и продолжил: – Поступим так. Я как-нибудь загляну после смены и внушу ребятишкам болтать тише или в рабочее время. Лады?

– Это не то, – подумав, покачал головой Игнатьич.

– Ну, в любом случае не хулиганство. Другая статья. Следующий!

Сивоконь ушел, стуча копытами, и вошла гражданка Стрешнева, Вера Павловна, бывшая учительница. Сама сухонькая, легкая, как листок, но скрипела туфлями по половицам, как молодой слон. Обидчивая.

– Иван Саныч, голубчик. Пропал котик Мефодий. Третьи сутки ищу.

Остапчук привычно обмакнул перо:

– Может, погуляет и придет?

Она, не слушая, продолжала, как бы надиктовывая:

– Серый, с белым галстучком, глаза зеленые с серым, крайне выразительные. Хвост держит приятно, чуть набок…

Гражданка Стрешнева, увлекшись, принялась ходить по кабинету туда-сюда. Чуть дребезжали стекла, перья, пылившиеся в сухой чернильнице на сейфе, «пускали гусара» в нос гипсовому Дзержинскому. Остапчук покорно писал, не вставляя ремарок, фиксируя словесный портрет котика и то и дело ловя ее придирчивый, оценивающий взгляд. Но поскольку почерк у него был неразборчивый, то и Вера Павловна не смогла изыскать, к чему придраться. По окончании «диктанта» сержант отложил перо и сказал:

– Порядок.

– Найдете? – спросила Вера Павловна.

– Поищем.

Она ушла.

Третьей была Клавдия, жена Иванова – электрика из жилконторы, хорошего, отзывчивого мужика, который через свой мягкий характер спивался. Клавдия требовала повлиять на население, которое по любому поводу проставлялось. Эта посетительница не вызывала стрельбы в ухе,