Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

ни читать, считал с трудом и имел на редкость дырявую память. И притом, как раскололась дура Сергеевна, постоянно возвращался в ДПР – что это может значить?

Ну хотя бы то, что он доставлял какие-то сведения кому-то на территории ДПР. Кому именно? Ну тут все просто: идем от противного, отбрасывая всех заведомо невиновных дураков. И остаются лишь двое – некий Щербин и набившая оскомину Савушкина.

Если принять во внимание то, что поведала Катька – ту историю с опознанием, – то Штукин знал Савушкину. А она, наверное, его. Да и с Щербиным Штукин был знаком: как минимум они виделись в ДПР, в гараже Пельменя – вот и контакт.

Савушкина мертва. Остается Щербин. Который примерный ребенок, наглухо завязавший, но которому дали крайне негативную характеристику замполит Егоров и, что еще более важно, опытнейшая Асеева. Как доложил Остапчук, у него не было друзей в училище, но всегда были деньги. Он таскал Пельменю разного рода технический дефицит, что в контексте всего сказанного означает лишь одно: ни о какой «завязке» речи идти не может. Он как минимум вор и спекулянт. С учетом того, что случилось со Штукиным, – не исключено, что и убийца.

«Так. Если предположить, что рисунок на руке Штукина – до того хорошо отмытого, – записка на дырявую память, то это значит лишь одно: мальчишка шел на встречу с тем, кому надо было эту записку передать…»

По сотому разу просматривая скудное штукинское наследие, Сорокин обратил внимание на то, что карты в его колоде вроде бы крапленые, точнее порченые. На многих пометки сделаны не со стороны «рубашки», не с лица. Где-то были выцарапаны узнаваемые, хотя и схематичные предметы: лопаты, холмы, деревья с яблоками, платок. Черты были, очевидно, давнишние, кое-где полустертые, а из свежего был трефовый туз.

«Да, пожалуй, это свежие царапки. И картинки больно уж похожи на те, что были на ручонке…» Рогатая голова, три рожицы – две с вываленным языком, третья с открытым ртом».

В дверь тихонько постучали, скорее поскреблись. Сорокин глянул на часы – полпервого ночи.

– Заходи, что жмешься?

Но вошел не Акимов. Появилась Сергеевна.

– Тебе чего?

– Николай Николаевич, простите…

– На дураков не обижаюсь, считай, что простил. Дальше…

– Я, Николай Николаевич, все думаю: чего это Богомаз тогда на опознании присутствовал, помните, я рассказывала, на Петровке?

– Помню. Он руководитель, почему нет?

– Но квартирные кражи – это не его дело, – напомнила Введенская, – и Полозов опытный оперативник, он не нуждается в контроле. И знаете, я теперь думаю, что Богомаза интересовала именно Савушкина.

– Почему ты так решила?

– Я его хорошо знаю, – пожала плечами Катерина.

– А кроме «мамой клянусь» есть какие-то доводы?

Она, немного помявшись, объяснила:

– На опознании Григорий сказал Лизе: «Передай папе привет».

Сорокин хотел снова ее отругать, но не стал. Замначальника БХСС просит передать привет хозяйственнику – звучит как финал фельетона о разоблачении расхитителей.

– Считаешь, что Богомаз что-то крутит?

– Уверена. Так и есть.

– Твои предложения?

Катерина, чуть покраснев, изложила:

– Предлагаю втереться в доверие и выведать планы… если позволите.

Сорокин уже чуть более деликатно заметил:

– Я тебе не муж, чтобы что-то запрещать. А почему ты считаешь, что это… ну, стоит свеч? Да и получится ли?

Сергеевна машинально провела ладошками по алым щекам, но смотрела по-прежнему прямо:

– Он любит красивые многоходовки, – и, поколебавшись, все-таки добавила: – и хвастаться.

Капитан молчал. Катерина, смутившись, опустила глаза.

Некоторое время стояла тишина. То ли присутствующим сказать было нечего, то ли, наоборот, было столько всего сказать, что лучше бы промолчать. Разрешилась пауза таким образом: Катерина вдруг улыбнулась и, указав на карты, спросила:

– Штукинские?

– Его. Что, знакомые? – удивился Сорокин.

– Можно?

Получив разрешение, Введенская взяла несколько карт, долго их рассматривала и с умилением приговаривала:

– Надо же, и это записал. И это. Ну хулиганье…

– Я подозревал, что этим кончится, – покачал головой Сорокин. – Ты с ума спрыгнула?

– Нет. Это у него как записная книжка была. Он же неграмотный, вот и… – Катерина вдруг осеклась, открыла рот и прошептала: – Николай Николаевич!

– Не время, – отрезал он, отбирая карты и рассыпая их веером, – говори, что ты в этом понимаешь.

– Вот, – Катерина взяла валета червей, указала на чуть заметную черточку, – это он Мишкин день рождения записал, тогда он ему леденец на палочке приволок. Весь оплывший, а целый, не сгрыз, берег. А вот так он телефон ДПР записал.

Она переворошила карты, выбирая какие-то, понятные только ей, и выложила, наконец, в ряд джокера, бубновых туза, десятку и семерку.

– Ага, – кивнул Сорокин. – И где же тут «И» – один – двадцать один – семнадцать?

– А вот же, – Катерина, взяв карандаш, указала на чуть видимые царапины. – Смотрите, на шуте – его у них почему-то игошкой зовут – стрелочка. Значит, «И». Дальше на тузе, там же, внизу, продолжение – палочка с одной поперечиной, на десятке – такая же с двумя поперечинами, на семерке – снова одна палочка и наконечник.

– Логика – просто закачаешься, – заметил капитан и, не сдержавшись, почесал в затылке: – Умная, да?

– Нет, – смутилась Катерина. – Он при мне записывал, я и заинтересовалась. Ну и номер, конечно, помню.

– Хорошо. А вот такая клинопись говорит о чем-нибудь? – Сорокин выбрал из колоды туза треф.

– Нет.

– Тогда давай думать вместе. Из нас двоих ты что-то в ребусах понимаешь. И с пацаном общалась.

– А вы точно уверены, что это что-то значит?

– Уверен, потому что такой же рисунок был у него на руке. Не случайно же?

Катерина рассматривала карту, понимая, что пришла пора осрамиться по полной. Ведь одно дело – выпендриваться, заранее зная ответ, и совершенно иное – пытаться понять что-то, ничегошеньки не зная. Мыслей не было.

Были:

…туз треф, по центру у символа креста из боковых перекладин «росли» широкие рога – не коровьи точно.

…две одинаковые рожицы – просто кружок, горизонтальные черточки – «глаза», одна широкая черточка от уха до уха – «рот», из него торчит продолговатый полуовал – «язык».

…третья – такая же, только рот раскрыт кругом.

И что все это значит – совершенно неясно. По лицу Сорокина читалось, что ему тоже, хотя…

– Кать, а это не Лось, часом? – вдруг спросил он, постучав по «рогам».

Сергеевна несколько секунд тупо смотрела, потом ахнула:

– Божечки! Нет, не может быть! Хотя…

Забывшись, она выдернула даже свою старинную складную лупу, которую всегда таскала с собой и очень смущалась, когда приходилось ею пользоваться. Лихорадочно перебирая карты, она вытащила шестерку пик, пододвинула под яркий круг лампы, впилась вооруженным глазом и, наконец, заявила:

– Я почти уверена, что это Луков, дом шесть. Вот,