Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Пошли к стойке, – позвал Цукер.

Стойка – это какой-то забор не забор, стол не стол, в общем, бруствер. Над ним висели вобла, чеснок и почему-то баранки. На столешнице топорщилась окурками консервная банка. Хозяйничал тут мужик лет под сорок, плотный, лицо круглое, но все в оспинах, в которых хоронились зеленые тени – в точности булка, тронутая плесенью. Цукер молча протянул руку какому-то мужику, тот пожал ее, не поднимая глаз, – занимался бухгалтерией, трещал счетами и перекладывал деньги.

– Посидит пока, – то ли спросил, то ли сообщил Рома, кивнув на Кольку.

– Чего ж нет, – таким же образом отозвался мужик. – Чаю, пива или что покрепче?

– Он, кхм… молчаливый, – объяснил Рома, – и будет… чай?

Колька кивнул. Мужик плеснул ему в стакан и вернулся к подсчетам.

– Иди за стол и пей, – распорядился Цукер. – Деньги есть? А, да. Ну на тогда… Ты что, с ума сошел?! Прячь быстро!

Колька смял червонец, неловко скрыв в рукаве, но почему-то показалось, что в углу, там, где играли, тотчас вспыхнули чьи-то глаза, желтые, как у голодных волков. Цукер ушел, а Колька принялся цедить чай – на удивление крепкий и вкусный, заварки сыпанули на совесть. Стало спокойно – как в могиле. А чего нет? Он под землей, а над ним уже занимался очередной день. Жизнь идет, люди топают – и не знают, что под ними подвал, полный гнилья и костей.

Или спокойно было потому, что тут никто не знал, кто он и что, и всем на это было категорически плевать. Наверняка и его история тут никого бы не удивила, скорее всего тут витают истории и покруче.

От стола, где шла игра, отделилась фигура, тощая, корявая, быстрая. Парень что-то объяснял, бурно, жестикулируя, и угомонился лишь тогда, когда мужик из-за стойки сказал:

– Будешь чудить – вышвырну.

Колька прикрыл глаза. Ничего. Надо немного подождать, перетерпеть – все устроится.

– Утомился, зема?

Тощий, который маячил у игорного стола, уже сидел напротив, и даже допил чай, более того, пожевал заварку. Сплюнув обратно в стакан, он быстро заговорил:

– Сидишь – ну и правильно. А я вот сел в буру – и продрался в пух. Вот попал, а? И главное, ни разу не прет, между тем как в буре я – бог. Червончик бы мне – я бы этих фраерков ощипал да в суп. Отыграться бы, а?

Сам тощий, морда узкая, волосы черные и торчат в разные стороны. Лет шестнадцати. Спроси, какой из себя, и не скажешь. Вертится, бормочет, только вот блестит изо рта зуб, а из-под дряни, что на плечах, алеет рубаха – ну что твой снегирь красногрудый.

Само собой, Колька молчал. А непрошеный гость продолжал бормотать, утираться и убеждать, чуть не хватая за руки, подбираясь к той, в ладони которой потел червонец.

– Чего молчишь-то, немой? А, ну это дело. Слышь, ну не жмоться, а? Дай взаймы и в час верну, сам спасибо скажешь. Выручай…

От этого гугнения у Кольки голова тяжелела, горело под ложечкой, и было уже все равно – лишь бы он заткнулся. А этот, не будь дурак, все подшаривал костлявыми пальцами к его руке, барабанил по столешнице, точно от этого выскочит бумажка и попрыгает к нему. Колька вдруг увидел, что червонец, невесть как, но вылез и уже этот тянется к нему цапнуть. Но тут хлопнули по столу, и Цукер ласково сказал:

– А вот я сейчас при всех полон тухес гвоздей нафарширую – ведь неловко выйдет, а? Пшел отсюда, Клоп!

– Понял, понял, извините, ошибочка вышла, – прошелестел тот и унесся.

– Позабыл тебе сказать, чтобы не слушал барахло всякое, – пояснил Цукер. – Этот вот тоже тот еще. Цы`ган, одно слово. Как начнет болтать, кто послабже, сами ему в цырлы суют – кто бочата, кто лавэ. Пошли. Нашлась в Сокольниках одна тетя.

…Добрались до Сокольников, по настоянию Цукера поехали трамваем в сторону, противоположную центральному входу, и вышли на неведомой остановке. Это там, у парадного «подъезда», Сокольники были похожи на парк – ларьки, тротуары, люди в чистой обуви, – а тут уже не парк, а чаща, глухая и мокрая. Чавкала под ногами размокшая глина, кое-где снег уже мешал кашу с гнилой листвой и опавшей хвоей. Деревья стояли мокрые, голые, кусты так и норовили выстегать глаза, и вокруг не было ни души, ни звука – лишь издали были слышны поезда. Что за места незнакомые? Но Цукер шел в своей щегольской обувке как по паркету, хотя никакой тропы под ногами не было заметно.

Кое-где попадались остатки строений, вроде бы заколоченные дачи с провалившимися крышами. Встретился странный барак с облезшим красным крестом на двери, перед которым стояла гипсовая фигура без головы и на одной ноге. Потом откуда ни возьмись вырос из земли бетонный колпак дота, из которого несло всяким хламом и мочой. В общем, холод, гнусь и сырость.

Наконец появилось что-то похожее на тропинку, и привела она между сдохшего бурьяна и молодого ельника к дому. Точнее, к целой усадьбе. Дом сидел в земле плотно, приземисто, точно окопавшись. Сруб темный, но не гнилой, меж бревен так плотно все отконопачено, что нож не войдет. Крыша под железом, окна разные – какие-то за ставнями, какие-то с занавесками, – но все чистые. Цукер отбросил крюк с калитки. На шум из будки вышла собака, но сразу завиляла хвостом – узнала.

Они пошли было к крыльцу, но Рома вдруг спохватился:

– Так, ша! – Оставив Кольку, он пошел под самое чистое окно, на котором цвела герань, и выстучал по стеклу какой-то позывной. За окном мелькнуло что-то красно-бело-черное и пропало. Сам же Цукер вернулся на крыльцо, сделал знак – дескать, все идет как задумано – и, достав плитку шоколада, выставил ее вперед, как пропуск.

Дверь отворилась не сразу. Сначала за ней повозились, заскрежетал засов – слышно было, что тяжелый и основательный. Но открыли без опаски – никаких цепочек и выспрашиваний в щелки: кто и зачем. На пороге стояла женщина лет тридцати в черном строгом платье: рукава до кончиков пальцев, подол до пола, но вырез ниже, чем обычно носят. Правда, шаль на плечах.

Красивая. Белая. Точеная. Будь помоложе и без проседи в волосах, была бы похожа на шутовку, что теплилась у Кольки за пазухой. Пахло от нее какими-то неслыханными духами, вызывающе свежими. Она сказала, глядя в упор:

– Явился, значит.

Ну и голос у нее! Как у дикторши на радио.

– С покаянием, – тут же подхватил Цукер, томно глядя на нее,