Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Пельмень взвалил его на плечи, как мешок с цементом, и потащил к станции. К Трем Вокзалам было пять минут, а в сторону области – три. Времени колебаться уже не было, да и желания тоже. Андрюха перешел на ту сторону, дождался поезда, сгрузил тело на скамейку, пояснил спящему старику, единственному попутчику в вагоне:

– Подгулял, бедолага. – И выскочил обратно на платформу.

Он проводил глазами красные огни уходящей электрички, еще покурил на платформе, покумекал – и пошел в ДПР, с Анчуткой перетереть.

Глава 4

День прошел, другой идет, третий – не видать ни Цукера, ни денег.

Для Кольки проживание у мамы Зои окончательно утратило приятность и безмятежность. То есть у нее по-прежнему уютно, тепло и мухи не кусают. И чисто. Хорошая она хозяйка, с полов кушать можно, они выскоблены, точно вчера выструганы и уложены. И дух стоит чистый, пусть непривычный, что-то типа мяты и чего-то церковного, сладковатого, от которого чуть кружилась голова.

Самое плохое в этом доме была… пустота.

Ну ясно же, что народу тут много, и все равно ни одной живой души, кроме хозяйки, Колька не видел. Ясно, что не особо он этого желал, а все равно не по себе, когда слышишь только звуки, голоса, чуешь запахи, а от кого это все исходит – не видать.

По ночам в особенности спать было невозможно. Вот за стеной звякнула ложка о стекло, кто-то шумно отхлебнул, крякнул. Вот скрипнула кровать, как будто по соседству, в твоей же комнате, то дверь хлопнула чуть не под ухом. А то вдруг кто-то начинает бормотать – низко, быстро, и ни слова понять нельзя, как из преисподней вызывают хорошо знакомого беса.

Первое время Колька старался вообще не выходить из комнаты, только пробирался взять хлеба да попить водички. Кстати, в большой комнате, где всегда были самовар, соль и хлеб, кто-то периодически приходил подхарчиться – это было понятно по тому, что припасы заканчивались и обновлялись.

Иной раз доходило до смешного: Колька специально не поворачивал голову, дожидаясь, пока шаги-скрипы приблизятся вплотную, – и быстро оглядывался. Все равно никого, словно идущий следом растворился в воздухе.

Оставалась надежда, что вот-вот появится Цукер. Сначала Колька ждал его с минуты на минуту, чуть не срываясь по каждому шороху у калитки, потом отупел от ожидания, потом начал злиться на себя. Это же Цукер, вражина, его на ступе не догонишь. Он обманул и не придет.

Бежать сейчас? Западло бегать от долгов – и, главное, куда? Колька представил, как это: завалиться к родителям. Что будет с мамой, с отцом? Если им сказали, что он погиб, – что ж, это лучше, чем завалиться нежданной радостью, чтобы батю снова спустили, как в нужник: сын – насильник, сын – вор.

«Нет уж, пусть лучше так. Надо ждать. Ждать, когда что-то изменится, прояснится. Нельзя принимать решения, когда не знаешь, что правильно, а что нет».

Он умел ждать. Единственное, что у него было, – это время. Его было так много, что тошнило. Но вскорости этого богатства не стало: когда Колька пробрался с утра к столу, его перехватила хозяйка:

– Чайку захотел?

Пожарский смутился, а она продолжила:

– А денежки? Они, видишь ли, имеют свойство заканчиваться. Ладно, пес с тобой, садись, потолкуем.

Он послушался, в который раз порадовавшись своей «немоте». Но мама Зоя была благодушна: сама налила чаю, подвинула масленку, в ней было прекрасное, волшебное масло, достала свежий хлеб.

– Ешь, ешь. Что ж делать-то с тобой? Давай, что ли, по хозяйству поможешь. Согласен?

Колька истово закивал. Хозяйка дала толковые, понятные задания: перебрать поленницу, гнилье – в лес, сухие полешки наколоть, разметать сарай, доски отдельно, гвозди отдельно и прочее. Это было очень, очень кстати. И жить-есть стало не стыдно, и ждать уже было не так муторно. Отличный топор у мамы Зои – кованый, тяжеленный, можно от души жахнуть по чурбаку, и разлетаются вместе с полешками глупые надежды и мечты.

Дни проходили быстрее, жить стало спокойнее и сытнее. Честная Зоя выделяла корму столько, что можно было пол-общаги пригласить попировать, всем бы досталось. А готовила хозяйка вкусно, сытно, много.

Но, как всему хорошему на свете, пришел конец и этой лафе.

Намахавшись за день и обожравшись на ночь горячей кашей, жирной, с грибами, Колька завалился на боковую – как был, в одежде и даже в телогрейке. В комнате было не просто свежо, а прямо-таки холодно, а топить хозяйка пока не велела: надо трубу чистить. Пожарский заснул, стоило только коснуться подушки, – с тех пор как начал работать, стало густо начхать на всех призраков.

Однако он все-таки проснулся. Казалось, что под самым ухом кого-то били.

Удары были не частые, с паузами, будто кто-то размеренно, с толком делал тяжелую, неприятную, но необходимую работу. И каждый раз перед ударом – короткий выдох, хриплый, звериный, как у дровосека, который замахивается колуном. Колька сразу не понял, что это не очередные галлюцинации, что это не бьют, это убивают. Потом сквозь удары прорвался звук, который полоснул по сердцу сильней любого визга, – короткий, сдавленный стон. А потом кто-то засмеялся – тихо, почти ласково. Так смеются, когда дело сделано и можно передохнуть. Или когда любуются своей работой.

И только тут Колька окончательно проснулся, подлетел с койки, рванул на шум. Попался в сенях топор, которым колол днем, – схватил его и влетел в большую комнату. Там уже не с кем было воевать. Только мама Зоя сидела на полу, запрокинув голову, – и по подбородку, по белой шее лилась кровь. Сгоряча показалось, что у нее нет лица, так густо она шла. Нет, лицо было, просто нос разбит. И вроде бы несильно, но шло густо, точно прорвался мешок. Никогда, ни до, ни после, Колька не видел, чтобы так обильно кровило из носа.

Он сдернул с хлеба салфетку, смочил ее из графина, подошел – хозяйка, похоже, его не сразу узнала, отпрянула, но Колька, ухватив ее за шею, попытался унять кровь.

– Холодное… принеси, – глухо попросила она. Похоже, кровь заливалась в глотку.

Он приволок из сеней ковш для воды, помог приложить половчее к носу и держал. Так и замерли: он – стоя, она – сидя на полу, запрокинув голову. Он чуть подался вперед, посмотреть, в себе ли она, – на него в упор глянули невероятные,