Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Она усмехнулась, но взяла и посторонилась, пропуская:

– Пришел – так заходи. И кто там у тебя мнется? Выходи, не маячь.

Вошли в дом. Хозяйка глянула на Кольку – вроде бы вскользь, но у него аж закололо в пальцах.

Внутри было уютно, сухо, тепло и светло. И тихо. Хотя кто-то тут был, и этих «кто-то» было много, но никого не видно. Хозяйка провела их в большую комнату. В нее углом выдавалась печь, лежанка занавешена. На потолке – люстра в абажуре, расшитом золотом и каменьями, в углу составлял собой джунгли огромный фикус с нависающими толстыми листьями. На стене висела картина из морской жизни в бурю, сами стены оклеены обоями такого свекольного цвета, что тотчас захотелось борща. Желание было понятно, потому что по центру комнаты стоял стол и на нем много из съестного. Хлеб, накрытый салфеткой, графин с водкой, кувшин – то ли с пивом, то ли с квасом, – деревянный небольшой бочонок, из которого остро и вкусно пахло солеными огурцами и смородиной, кастрюля, в которой томилась под гнетом квашеная капуста. Сам стол – чистейший, выскобленный, покрытый белой скатертью, расшитой по краям красной нитью. Стоял и самовар в «шапке» из ватной тетки.

В общем, было так хорошо, что с непривычки стало не по себе. Хозяйка указала на стулья, на сиденьях – подушки:

– Хотите чаю – наливайте, тут слуг нет.

Набегавшийся Цукер сразу нацедил полный стакан заварки, который лишь чуть забелил кипятком, и ухватил кусман хлеба. Колька, стесняясь, просто налил чаю.

– Не тушуйся. – Хозяйка развернула шоколад, положила на стол.

Сластена Цукер тотчас потянул лапы, но спохватился, вспомнив, что это не ему:

– Нет-нет, это мы вам.

– Мне? Спасибо.

Она отошла к темному секретеру, отвернувшись, повозилась там. Что делала, было не видно, только чуть слышно, тоненько что-то щелкнуло – первый раз открываясь, второй – закрываясь.

Хозяйка вернулась, уселась за стол, поставив на него локти и сплетя пальцы, и некоторое время просто смотрела – неясно, на гостей или мимо них. Потом чуть помотала головой и сказала:

– Прожуй, что во рту, и говори толком.

– Мы до вашей милости, мамочка Зоя. Дело деликатное. Это вот, – Цукер зачем-то ткнул пальцем в Кольку, будто кто-то еще тут был, – приятель мой, Николай. Пострадал ни за что, надо отлежаться, пока буза уляжется.

Мама Зоя подняла красивую бровь:

– Что значит «ни за что»?

– Наговаривают, что хату выпотрошил, а он вообще не при делах, – тотчас ответил Рома, толкнув Кольку ногой под столом, запоминай, мол, – нашли крайнего. А у него, чтобы вам понимать, по малолетке судимость за форточки. Но и там он был не виноват. Война, голодно, обманули мальца…

– Хорош строчить, – прервала его Зоя. – Если все так, то чего и бакланить. Деньги есть у тебя? – спросила она у Кольки, но Цукер снова толкнул его ногой под столом и ответил за него:

– Денежки на первое время есть, а я занесу еще на днях.

– Пусть так. А чего молчит-то? Немой?

– Да, – твердо заявил Рома.

– Это еще лучше, – заметила мама Зоя, уже чуть улыбаясь.

– И не светиться бы ему, – подсказал Цукер.

– Это и не надо, тут у каждого свой выход. Живи.

– Спасибо! – Цукер принялся откланиваться.

– Рома! – остановила его мама Зоя и постучала красным ногтем по столешнице.

Он якобы спохватился и выложил на стол деньги со словами:

– Прощения просим!

– Вот и славно. – Мама Зоя поднялась, руку на прощанье подала, и Цукер прижался к ней губами. – Иди, сделай милость, не отсвечивай!

Кольке же мама Зоя сказала:

– Что ж, молчун, пошли. Покажу светелку.

Глава 3

Цукер возвращался на окраину в приятной томности и рассудительности.

Всегда заманчиво вознестись над ближним, в особенности над таким почетным «строителем», как Пожарский. Какие «вавилоны» строил он из себя, какие рожи нацеплял промеж ушей. Какие проповеди читал, правдоруб. Сколько раз, не будет помянуто, он ему давал по шее, мял бока. Здоровый, черт, этого не отнимешь, хотя на антресольках пустовато.

И как не припомнить, что такой образцово-показательный гражданин елозит на брюхе у тебя под кроватью, как тут не задуматься о превратностях судьбы?

Теперь еще он на хлебах у мамы Зои, а это такого рода сокровище, в особенности когда марафет наведет. Кто не встречался с ней – пусть не заикается о своей устойчивости к женскому полу.

Как не усмехнуться от таких мыслей, как не дернуть живописно головой, особенно когда посматривает на тебя вот та феечка, что наискосок по проходу. Ничего себе, чернявенькая, свежая. На Гладкову похожа, если ту как следует откормить.

Девица, загораживаясь «Теорией металлообработки», бросала на него трусливые взгляды, Рома ответил длинным, многообещающим – она чуть не померла. Глаза у нее как у коровы – добрые и глупые. Эта будет любить до смерти, ждать всю жизнь, отворачиваться, даже если при ней с другой будешь бедокурить.

Нет, этого всего у него много. Это все наскучило и неинтересно. Это подножный корм – подзакусить на ходу.

А вот Гладкова. Ольга. О-ля. Ну зараза, как вползла в нутро, в кости, в мысли – и никак ее не вытравить. Сколько раз он ловил себя на том, что выбирает себе девчат, хоть чем-то на нее похожих: у одной носик, у другой – ресницы, у третьей – ноги, под которые хоть всю жизнь половиком стлаться. Такой красоты ни у кого нет – крошечная ножка, на пол-ладони, как фарфоровая, длинные, нервные пальчики. Один раз она допустила по рассеянности надеть на себя отремонтированную туфельку, с тех пор – ни-ни. Ведь ничего себе не позволил, а она все равно почуяла. И ведь как-то раз, было дело, спас от верной смерти, а что получил? Чмок в щеку – и тотчас отпрыгнула.

Общались, конечно. Балакали о стихах, книгах – Цукер очень много читал, и только хорошее, и красоту слова ценил выше женской. Но Ольга невероятным, неведомым чутьем поняла: вот этого подпускать нельзя. И потому каждый раз, когда удавалось хоть пальцем случайно прикоснуться, он млел так, что стыдно вспомнить – стыдно и сладко. Подать пальто, программку передать, руку предложить с лестницы… Он чуть не лопнул, когда она вдруг сама предложила: «Не хочешь сходить в театр? Билеты пропадают». Это было невероятное везение.

А потом еще фартануло по-царски – когда вынесло из арки на Пожарского с этой кралей. Цукер ее и в сумерках оценил всю – с макушки до пят. Занятная зверушка, только