Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

двора не было больше сказано ни слова. Но Рома все-все чувствовал. Он видел, как Оля старательно отворачивается, чтобы незаметно скрыть слезы, и читал ее мысли как в открытой книге: «Да, была в тягость, да, устал, надорвался, да, решил “отдохнуть”, да, виновата…»

Однако бастион еще держался, и Ольга нарочито спокойно, даже с юморком, возразила:

– Все это твои пустые фантазии. У тебя богатое воображение, тебе книжки писать надо.

Он легко уступил:

– Что ж, пусть так. Хотя я могу хоть сейчас назвать адрес…

Ольга тотчас перебила его:

– Где он?!

– Сказать могу. Но, видишь ли, тамошняя администрация будет не рада. Она совершенно не переваривает женский пол…

– Ты уж в курсе, – огрызнулась она.

По ее голосу стало ясно: все, пора закончить артподготовку, а то сейчас разрыдается и что тогда делать? Обниматься нельзя, по`шло и некрасиво, стоять столбом – мальчишество, глупо.

«Ну вот и помолчим, – решил Рома, – пусть себе идет и думает: она тут самоедством страдает, а Пожарский нежится при чужой юбке».

И все-таки Роман не стерпел, взял ее под локоть – и, о чудо, она даже не дернулась. Он пошел дальше, забрал ее ладошку, несчастные заледеневшие пальчики, в свою теплую, мозолистую, надежную руку и твердо повел. Ольга не противилась, шла как обморочная овечка. Цукер уже осмелился грезить о том, что вот-вот она лишится чувств, опадет белой чайкой, а он ее поддержит, ну и вообще…

Жаль, что такие, как она, не скисают. Такие доходят домой, хлопают перед носом дверью – и только потом, в пустоте, понимают, какого ваньку сваляли, оттолкнув того, на кого так хотелось опереться, кто хоть что-то понимает.

Дошли до подъезда, Ольга, опомнившись, резко высвободила руку и тотчас смутилась своей грубости:

– Прости. До свидания.

То есть не «пошел ты», не «вали отсюда», не «чтоб ты сдох с подходцами своими», а «До-сви-дан-и-я…», он повторял и повторял эти слова – то целиком, то по слогам, – и с каждым разом сердце щемило радостным, щенячьим ожиданием.

Он отошел к деревьям и стал смотреть на Ольгины окна.

Она давно должна была подняться и войти в квартиру, снять пальто, разуться, на цыпочках, чтобы никто не слышал, пробраться в комнату. Но свет в окнах не зажигался. И почему-то даже в голову не пришло, что Оля могла заскочить к соседке за солью или кого-то встретить на лестнице.

Роман просто ждал сигнала, впившись глазами в окно. И наконец увидел такое, от чего окончательно снесло крышу.

Единственный фонарь был тусклый, еле-еле теплился на отдалении, так что ничего не мешало видеть в окне комнаты тоненький силуэт, соткавшийся из сгустившегося сумрака.

Ошибки быть не могло. Вот колыхнулась светлая занавеска и чуть отошла в сторону.

Цукер замер, боясь шевельнуться и спугнуть. Ведь сейчас, с минуты на минуту, может случиться так, что ему можно будет нырнуть в подъезд, подняться, постучать – и его пустят, потому что будут ждать. Он даже слышал, как мокрый ветер доносит тихий, покорный шепот: «Зайди…»

И вдруг сзади действительно послышался голос – но такой несвоевременный и отрезвляющий, будто ледяная вода за шиворот:

– Грезишь, Цукер?

По кустам неторопливо, по-медвежьи ломился Пельмень, дурацкий Рубцов. Руки в карманах, лохматая голова наклонена набок:

– Что-то потерял? Или что-то хочешь найти?

– Курю я, – соврал Цукер, запоздало доставая папиросу.

– Ага. Ну и мне подай. – Пельмень бесцеремонно запустил в его красивый портсигар свои пальцы – все в узлах, с неопрятными ногтями, в кожных складках чернота, – и усмехнулся: – Ну-ну, что трясешься холодцом?

– Ничего.

– Это хорошо, – дружелюбно признал Рубцов, давая прикурить.

Помолчали, подымили. Загасив бычок, Пельмень завернул его в обрывок (до ближайшей урны) и предложил:

– Пойдем, пошепчемся?

Ничто так не лишает романтического настроения, как появление грубого, приземленного, здоровенного и, что хуже всего, сообразительного типа. И этот тип предпочитал идти прочь от Ольгиного дома и возражений не принимал. Более того, принялся задавать непростые вопросы, от ответа на которые – Цукер знал точно – зависит сохранность его гладкой и пригожей физиономии.

– И что все это было, а?

– Да хорош уже. Человеку плохо, идет одна, темно – я и проводил.

– Ага, а под окном хоронился на всякий случай: вдруг на чай позовут.

– Хотя бы и так. Это же чай, не водка.

– Нишкни, – приказал Пельмень, – ты мне баки не заколачивай. Чуть парень за порог – ты и рад стараться.

– А кто ему мешает вернуться? – зло спросил Цукер.

– Так, болтают, под поезд он попал.

– Ага, щас! Сдриснул он с перепугу и отсиживается… а знаешь где?

– Я только сейчас пришел. Как раз у тебя хотел спросить. Ты-то наверняка в курсе…

– Это-то с чего?!

Пельмень завершил мысль:

– …раз так свободно кобелируешь. Ну так что?

Цукер скрипнул зубами:

– Ну да, да. В Сокольниках он, на хазе.

– Какой, где?

– Ну как я тебе объясню, адреса-то нет! Поперечный просек, мама Зоя держит.

– Что за мама?

– Да есть там одна, яблочко перезрелое.

– Ага, – усмехнулся Пельмень, – проводи-ка, раз так.

Цукер глянул на часы, скривился, но парень настаивал:

– Успеем на последний поезд. И срежем путь.

– Слушай, давай завтра, что ли? Как обратно-то поедем? Она тетка строгая, не понравишься – не пустит.

Но домосед Пельмень был настроен на путешествие.

– Тебя пущу, умаслишь. Шевели копытами.

И они пошли напрямую, прямо по лесу, через пустырь, утыканный остатками домов и сараев, весь в гнилых репейниках. Цукер, убирая с пальто колючки, ругался про себя: «Поц поганый, останутся пятна… чего тащимся, какой тут напрямик?» Ромины ботинки, предназначенные для прогулок по чистому, увязали во всякой дряни, брюки все замызгались, а ведь для него каждая пылинка на туалете – это как серпом по горлу. А Пельмень ничего, хлюпает себе по грязюке, даже под ноги не смотрит, прет прямо по лужам, и брызги, как нарочно, летят в сторону Цукера.

Он наконец не выдержал:

– Чего прем по целине-то? Нельзя было по дороге пробежаться?

– Ропотливый же ты человек, Цукер, – добродушно посетовал Пельмень, – все тебе не так, все не эдак. Ты же сам переживал, что опоздаем.

– Я переживал?!

– А что, нет? Ну не так понял, извини.

Нормальная дорога уже была видна, осталось миновать небольшой подъем и пройти через кусты. На горушке глина была скользкая, как масло. Рубцов взобрался первым, потом, как бы спохватившись, обернулся и протянул руку:

– Давай клешню-то, навернешься.

Цукер с благодарностью воспользовался, ухватился, Пельмень втащил его на дорогу, но руку почему-то не отпустил, а продолжил «заботиться»:

– Ишь ты, как извозился. Так, глядишь, тебя и на порог не пустят. Глянь, вся спина в глине.

– Где? – спросил Рома,