Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Кровь стучала в ушах. Голова стала тяжелой, как гиря, а шея – тонкой, слабой и не держала. Только вертелось в мозгах, разбухших, пульсирующих: «А, ну и пусть. Чертова цацка, туда ей и дорога…», – если бы Колька мог, то самое время было бы порадоваться. Пусть эта ерунда не виновата, но ведь каждый раз, как она вскакивает в руки, как черт из коробки, – жди шухера.

Уши заложило, точно ватой, Колька машинально открыл рот, как бы продувая их, – и тотчас почти протрезвел, потому что послышался голос, гнусноватый баритончик, который звучал ангельским пением:

– Куда прешь, кабан сохатый? Глаза пропил, мать твою… – И дальше последовала такая матерщина, что пропали все сомнения.

Анчутка?!

Глава 6

Колька неимоверным усилием вздернул голову.

В дверях, на выходе, дергалась тощая спина Клопа, он пытался освободиться, а его тряс за ворот какой-то лохматый, тряс и орал, брызгал слюной. За столом прекратили игру, смотрели с ленивым интересом, покуривая. Хозяин, подняв голову, сказал кратко:

– Хорош!

Лохматый сразу послушался, отбросил Клопа, сплюнул ему под ноги, обозвал напоследок так, что тот головой затряс и бочком уполз прочь. Тип же в тельнике поднял отброшенный вещмешок, опустил засученные рукава, обвел помещение жгучими глазами.

– Яшка, – чуть слышно позвал Колька.

Анчутка, заглушая его голос, гаркнул:

– Свободно? – плюхнулся за стол и тотчас принялся докапываться: – Хорош. Ай хорош! А ну, пойдем-ка.

Все было как в тумане – темный коридор, режущий мерзкий свет уборной, мучительная рвота, хвост воблы, уплывающий в канализацию. Но потом, когда Яшка засунул его голову под раковину и пустил на затылок ледяную воду, все прояснилось, осталась лишь головная боль.

– Ты, порося беззаконная, – ворчал Анчутка. – А говорят, мертвецы не грешат. Скидывай шмотье, от тебя несет как из помойки.

– Нет ничего, – пробормотал Колька, но Яшка возразил:

– Есть, – и похлопал по мешку. – Только вымойся сперва, хоть частями. Вот, вешаю тут, переодевайся и выходи.

…Колька, отмытый, во всем свежем, пил жидкий чай и удивлялся – как это все получилось? Яшка протянул ему сложенную бумажку:

– Проглоти, это Натальин порошок от головы, как топором снимет. Ты неплохо тут гуляешь, как я погляжу. Я-то думал: страдает друг где-то в норе, а он тут в картишки режется, водочка, пивко…

– Да пошел ты, – умиленно проговорил Колька.

– Ща пойду, – пообещал Анчутка, – я ж не ты, мне работать надо.

Он вынул тощую пачку денег:

– Прячь, это на первое время. Я бы тебя к нам переправил, но через проходную нельзя, а Эйхе, видишь ли, приказал лаз завалить с двух сторон.

– Чего это вдруг? – удивился Колька.

Яшка смутился и перевел разговор на другое:

– Вроде бы на сегодня-завтра можно тут остаться, я руля[3] спросил – разрешает, есть койка свободная, дальше покумекаем, что делать.

Он глянул на часы, заторопился:

– Так, погнал я. Витенька злой как черт, а еще на днях с проверкой к нам завалятся…

Снова Колька удивился, снова спросил:

– С чего вдруг?

И опять Яшка сделал вид, что не услышал, сменил тему:

– …послезавтра подвалю, покумекаем, как поступить. Главное, до того никуда не вляпайся, не играй и пей только чай.

При слове «пей» снова захотелось в уборную, подкатило к горлу, но Колька справился. Пожимая Яшке руку, он все-таки поинтересовался:

– Слушай, ты как понял, где искать?

– Да неважно, главное, нашлись, – уклончиво ответил Анчутка.

– Жив Цукер? – прямо спросил Колька.

– Кто же его знает? – усмехнулся Яшка.

Он встал и пошел было к выходу, но вдруг спохватился и вернулся:

– Совсем забыл, голова садовая. Держи, – и выставил на стол фигурку.

– Черт, – пробормотал Пожарский.

– Что, не твоя? А, – Яшка махнул рукой, – все равно ничего не поделать.

Он ушел. Колька налупился чаю, съел яичницу и собрался уже выяснить у хозяина, где тут свободная койка, но тут снова началась буза: в зал ворвался Клоп. Встрепанный, красный, потный, вихры торчат.

Подлетев, он ухватился за Колькин ворот:

– Гадюка! Отдай, скот, мое ведь!

Колька перехватил его птичью лапку, оторвал от себя, с огромным удовольствием вывернул так, что тот взвизгнул:

– Пусти, больно!

Хозяин снова поднял глаза от своих счетов, или что он там постоянно изучал, но на этот раз ничего не сказал. Вообще никто в шалмане не отреагировал на то, что Клопа бьют, – заколебал он всех, это было понятно.

– Все, все! – заскулил Клоп. – Отпусти!

Колька отпустил. Клоп плюхнулся на стол, улегся на него и быстро забормотал:

– Братан, пощади! Верни. Я уже пообещал, ждут ведь. Я тебе денег дам, любые деньги. О, часы – хочешь? Забирай, они ведь дороже! – И он вытащил давешние часы.

Колька на них даже не взглянул.

– Черт! – взвизгнул Клоп. – Да будь ты человеком! Не принесу – на ремни ведь порежут, на ремни, понимаешь! А я скажу – у него, мол, и тебя выпотрошат и высушат!

Колька зевнул. Это получилось само собой, но сыграло на руку – Клоп опомнился, встряхнулся, осекся и вдруг широко улыбнулся:

– Шучу я, шучу, а ты сразу к сердцу. Пивка? Нет? А я выпью, в глотке пересохло.

Он принес себе пару стаканов пива и завел снова:

– Я ведь вижу что: парень ты деловой, пальца в рот тебе не клади. Есть маза срубить бабла по-легкому. Тебе деньжата нужны, чтоб на дно свалить, – так получишь и свалишь, а?

Колька молчал, глядя прямо перед собой. Клоп похвалил:

– Вот-вот! Как раз для тебя дело – ты ж молчун и сидень. Слушай ухом… – Он еще больше придвинулся и забормотал: – Делов на три копейки: влезаешь в дом, хозяин там – ворона, так что просто будет. Влезаешь в хату, хоронишься под кроватью, отлежишься, пока свалит, и откроешь дверку – другие все сделают.

Колька молчал. Клоп, довольный, что его не перебивают, принялся заверять, брызгая слюной:

– Если что, ты не сомневайся! Хозяин – кулак, кровопийца и хапуга редкостный, барыга, людей грабит, все по справедливости, сечешь? А тебе долю отвалят, не обидят. Ну что, согласен? По глазам вижу – согласен. А ехать недалеко – Лосинка, Бебеля, одиннадцать…

Снова Клоп что-то бормотал, объяснял, сам хватал за руку и сам по ней хлопал, тормошил. Колька вдруг понял: а ведь вот оно.

Само собой, телефон Сорокина он помнил лучше номера собственных родителей. Но в голову не приходило звонить – с чем?! «Николай Николаич, не виноват, мамой клянусь, спасите-помогите»?

«А если прослушивают? А если не поверит Сорокин, если приказ… Ведь как-то получилось так, что по слову одного-единственного Савушкина его, Кольку Пожарского, честного человека, изваляли в смоле и перьях