Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Я никогда не обижаюсь на правду, – заверил Богомаз, уже чуть улыбаясь, и протянул авоську. – На. Не дала парню поесть, защитница детей.

…В коридоре Катерина отдала Кольке подарок. Он попытался отказаться, но Введенская отрезала:

– Бери! У тебя дома ни крошки.

– Да я это…

– И у Оли тоже. Палыч который день в отделении ночует. Бери, говорят тебе!

Уже в электричке Сергеевна долго мялась, потом наконец объяснила:

– Как только ты позвонил Сорокину – тотчас же позвонил и Богомаз. Так все и получилось. Николаич был против всего этого.

– Да я что, я ничего, – соврал Колька и отвернулся.

– Нет. Надо, чтобы ты знал: Сорокин был против.

Колька привычно повернул нехороший разговор на другое:

– Неужто вот эта вся буза из-за такой ерунды? В каждом универмаге стоят батареями, кому они нужны, безделка!

– Ох, Колька, святая простота, – вздохнула Сергеевна. – Безделкам этим лет четыреста. И каждая стоит по полкило. Золотом.

Колька не сразу понял, что сейчас услышал. А осознав, не поверил.

– Красиво-то красиво, но прямо уж полкило? Для чего они, разве что пуговиц наделать…

– Может, и больше, я не слежу. Это знаменитый квартет с Коломбиной из дрезденского музея «Зеленые своды». Папа римский прислал его как проклятие отступнику, герцогу Саксонскому Благочестивому, который стал протестантом. Ну неважно. То, из чего ты говоришь пуговиц наделать, – это уникальные жемчужины с крапом.

Колька, подумав, заметил:

– Жемчужины, они ж всегда светлые.

– Должны быть светлыми, да. А эти с червоточиной. И у каждого она своя, – она чуть смутилась и добавила: – как у людей.

– Это да. И Савушкин их из музея подтибрил?

– Я не знаю деталей, – призналась Введенская, – должно быть, подтибрил, может, разбазарил, а потом как взяли его за горло – самому же пришлось искать по комиссионкам, скупкам, по воришкам. Хотя ему это было проще – цыгане, они всегда вместе… Может, и сам бывал в гостях – кто его знает? Найдет, где и у кого, – посылает на разведку мальчишку, тот разнюхает все – и к Лизе или к Щербину. Связь у них была через наш приемник.

– А дальше, значит, как мне надо было – под кровать и открывать дверь?

– Да, Лиза сидела в засаде, потом открывала дверь.

– И Лиза не знала, для кого ворует?

– Видимо, нет, держали связь через одного цыганенка… Ну неважно.

– А зачем же он ее в ремесленное запихнул, если она ему нужна была?

– Кто ж знает? – пожала плечами Катерина. – Может, решил все-таки в папу поиграть? А то и, что точнее, после кражи последней фигурки – Коломбины – уже были не нужны эти сложности, а может, он уже начал опасаться: попадется Лиза – что с ним самим будет? Он же не знал, что ты ее свистнешь.

– Я сам не знал.

– Да как знать, чего не знаешь, – двусмысленно успокоила Введенская, – а теперь ешь колбасу и успокойся. Все позади.

Колька занялся колбасой и смотрел в окно. За темными стеклами проплывали редкие огоньки, будто кто-то рассыпал искорки по бархату. На душе было куда легче, хотя мысли все еще расползались, как взбунтовавшиеся черепахи. Никак они не хотели выстраиваться в ряд, так, чтобы стало все понятно.

Пожарский старался осознать услышанное от Сергеевны – ну, это что-то такое, далекое, его не касающееся. Бесполезно все это понять. Но оказалось, что никак не уяснить даже то, что произошло именно с ним. И нельзя было нащупать, в какой момент он сам оступился. И оступился ли?

«Надо думать, что да, – решил Колька, – иначе ничего бы не стряслось».

Всплыло в памяти лицо Лизы – не такое, каким видел, а грустное и одновременно нездешнее, без улыбки. Глаза серые, быстрые остановились навсегда. И фигурку вспомнил – почему она не хотела от него уходить? Зачем вечно была рядом, у сердца, теплая, будто живая? Теперь нет обеих, и не понять – точно ли все это было, стряслось, или просто сон, тяжелый и путаный.

«Потом покумекаю. Завтра. Через год. Потом как-нибудь».

О чем думала Введенская – инспектор по делам несовершеннолетних, – лучше гражданам не знать. Потому что есть такие моменты, времена, поступки, когда все в чем-то да виноваты, и глупо обвинять во всем одного человека… но будет лучше, если за всех ответит только один.

Электричка причалила к платформе, они вышли. На станции никого не было, снег потихоньку падал, еще редкий, робкий, он чуть позже станет наглым и все захватывающим. Тепло и тихо, вдали лаяла собака, играла гармошка, да так залихватски: «Сыпь, все др-р-ребедень».

– Я покурю? – спросил Колька, Введенская разрешила.

Он достал папиросы, начал хлопать по карманам, мимоходом удивился, что во внутреннем пусто, нет куколки. И спичек, кстати, тоже не было.

– Тогда пойдем? – предложила Катерина, но тут со стороны области приближалась последняя электричка: возможно, у кого-то прибывшего будет огонек.

Причалила электричка, двери с лязгом открылись, на платформу шагнул человек, какой-то совсем несуразный: в ушанке, шинели, засаленной до деревянности, в сапогах, перехваченных один тряпкой, другой проволокой. Чудик этот крикнул оставшимся:

– Бывайте, други! – и даже отвесил поклон. Потом повернул грязно-красную и веселую рожу – и Введенская ахнула:

– Сахаров!

– Ну таки я, – заверил он, щеря давно не чищенные зубы. – Прибыл в родную гавань, жив, здоров и раскаялся. Хотя… – Рома ткнул в Кольку пальцем – все-таки сволочи вы все! Но я не в обиде. – И, достав спички, сунул Пожарскому.

Колька, офонаревший не меньше Сергеевны, машинально прикурил, протянул папиросы Цукеру, но тот отказался:

– Пошамать бы.

Колька отдал ему колбасу, и тот обрадовался ей, как родной:

– Наша! Жареная с салом. – И, впившись в батон всеми зубами, зажмурился и замычал от удовольствия. Приоткрыв один глаз, он глянул на Кольку. – И чего куксишься? Чем снова недоволен? Живой – живой. Свободный – свободный. Колбаса есть? Есть. Ольга ждет…

– Ждет?

– Выдохни, красный бакен. Ждет, еще как!

– Откуда ты такой странный? – спросила Введенская. – Полрайона подковать надо, а ты прохлаждаешься. Фу, дрянь какая на ногах, сапожник без сапог. Не стыдно?

– Человек имеет право на отдых, пусть и не по своей воле – но лучше в области, чем в тюрячке. Сапоги – это временно! – с достоинством парировал Цукер.

Катерина, стараясь не расхохотаться, прижала платок ко рту. Поборов неуместное желание, она строго, как положено, призвала к порядку:

– Граждане, прошу всех по домам. Достаточно на сегодня.

И они пошли гуськом – Введенская впереди, за ней чапал «худыми» сапогами Цукер, напевая что-то себе под нос. Снег падал медленно, лениво, будто тоже уже устал. Белые хлопья кружились, и Колька вдруг принялся ловить ртом