Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Колька, поежившись от холода и неловкости, пробормотал вслух:

– Загоню, коли надо будет. – И принялся разминать папиросину…

…Он все-таки отключился и очнулся тогда, когда Цукер потряс его за плечо. От него несло кошачьим, и был он непривычно толст, в какой-то новенькой, но неуклюжей телогрейке, перехваченной ремнем.

– Вы красавчик, Пожарский, – сказал он, – нервишки – прям канат. Скидай свою шкуру – и давай работать.

– А что делать-то? – спросил Колька, немного отупев спросонья.

– Не что, а кого. Болвана имени тебя.

Ветошь Цукер выкинул в угол, из фальшивого дна вещмешка вытряхнул две банки консервов, два пакета с крупой, шмат сала, дохлую синюю курицу, ветхую, всю в пятнах, наволочку. Снял с себя телогрейку, остался в своем пальто, красиво перешитом из шинели, а телогрейку протянул Кольке:

– Снимай лапсердак, говорю!

Колька скинул бушлат, влез в телогрейку. Цукер принялся сгружать продукты в наволочку, после чего завернул получившийся мешок в бушлат и распорядился:

– Бечевкой увязывай.

Колька послушался, хотя сердце кулацкое ныло, когда грязной бечевкой пришлось возить по отменному сукну. Получилась в итоге толстая колбаса. И еще Цукер достал ботинок – новый, но один – и химический карандаш.

– На вот, подпиши, чтобы твой почерк был.

Колька машинально прикинул ботинок к ноге и заметил:

– Номер не мой.

– Ой, да нужен ты кому сто лет, – хмыкнул Цукер, – еще скажи, кровь не твоей группы. Пройдет в лучшем виде, сдох Максим – и пес с ним.

– Что за кровь, откуда?

– С бойни, достал по случаю, – Цукер показал бутылку, в которой перекатывалась, оставляя жирный след на стекле, темная густая жидкость. – Дефицит, для себя берег – а вот на тебя трачу.

Кольку передернуло, и зубы застучали:

– З-зачем тебе?

– Состав делаю, – объяснил Рома, – на крови с сажей и льняным маслом – любая кирза хромом станет. Подписал, что ли? Хватай все и пошли, надо успеть затемно.

Они проследовали лесополосой, потом, когда с обеих сторон путей стало вязко, пошли, скользя по щебню. Там, где была техническая платформа из досок и дорога опускалась вниз, в гнилое болото и туман, Цукер осмотрелся и одобрил:

– Вот тут и устроимся. Годное местечко. Тут воронья и тварей бродячих прорва. Так, – он осмотрелся, как бы оценивая пейзаж, – болвана пристроим по ту сторону, сами засядем тут. – Потом вздернул руку и глянул на часы: – Смотри-ка, по расписанию. Во, уже рядом.

За туманом слышался гул, нарастающий стук колес, гудок – состав приближался к их платформе.

– Погнали! Черт, ботинок еще, чуть не забыл. На, пристрой в болото по ту сторону.

Пока Колька относил ботинок, Цукер навязал на болвана веревку шикарным бантом и пристроился под откосом, где ивняк был погуще. Туман тут в низине, видимости никакой, но кто их, машинистов, знает – вдруг попадется какой зоркий сокол.

Колька вернулся, пересек пути и встал рядом.

– Ждем.

Туман висел над путями густо, низко. Они сидели на корточках, хоронясь за кустами, в двух шагах ничего не видно. И вот уже задрожали рельсы, потом земля, нарастал гул, часто, зло молотили колеса, отдаваясь в горле. По холодной поверхности болота пошла рябь, ветки заплясали, а серую вату разорвали два желтых, мутных глаза. Они приближались, росли… Электричка шла на полной скорости, выплевывая пар, грохоча и лязгая.

Цукер ждал до последнего, потом рванул веревку. Болван вылетел на пути – и тотчас пропал. Электричка прогрохотала мимо, а на путях остались клочья, ошметки, кости, красное мясо…

Цукер, сматывая веревку, подвел итоги:

– Как-то так. Теперь кровушкой покропить, и порядок – зараз налетят. Он наводил завершающие штрихи на свое «произведение», а над ними уже начали собираться вороны, делая вид, что просто так тут парят.

– Думаешь, поверят? – спросил Колька.

– Чего ж нет? Захотят – поверят. А они захотят, или я ментов не знаю. Айда!

На электричку они сели на следующей платформе. Пользуясь тем, что большинство попутчиков мирно досыпали, Цукер подчернил Кольке под глазами, под носом, заметив, что тут главное – не перестараться, а то станешь похож на всех у´рок сразу.

Глава 2

Доехали без приключений, выгрузились на Трех Вокзалах. Пока еще не рассвело. Небо над путями было ядовито-малиновым, а воздух – по-утреннему бодрящий и по-московски свежий, то есть пропитанный свежей едкой гарью угля и мазута, горькими папиросами – у кого первыми за день, у кого последними за смену. Кругом уже было людно и много всего – узлы, мешки, сонные морды под ушанками…

Цукер после «упражнений по изобразительному искусству» проспал до самой конечной, а когда продрал глаза, свежим взором высоко оценил плоды своих трудов:

– Во. Теперь тебя и родной участковый не узнает – вылитый битый бродяга. Сейчас на Домниковку, в «шалманчик», там посиди, пока не найду, кто тебя приютит.

Колька сипло поблагодарил, а Цукер тотчас открестился от роли благодетеля:

– Пока нэма за шо, потому что не факт, что кто-то согласится – сейчас чешут густо. Айда, там видно будет.

Попетляв по Домниковке, они углубились в какой-то тупик. Там обнаружился полуподвал старого купеческого дома, фундамент которого держался на взаимном уважении соседних домов и на цементе вековой грязи.

– Я что предлагаю, – заговорил Цукер. – Может, пока изобразишь из себя немого? Кто его знает, что там за народ, я тут давно не был. Так проще помнить, кто что наврал, ага?

Колька согласился. Спустились по стесанным ступеням, Цукер постучал особым образом, изнутри открыли, кто – неясно, потому что открывший тотчас ушел. За дверью оказался еще один спуск, довольно отвесный, казалось, спускаешься в глубокую станцию метро. Но когда достигли дна, сходство сразу исчезло. Дышать, в принципе, было чем для любителей насыщенного воздуха. Где-то наверняка была вентиляция, но где именно – неведомо.

У непривычного Кольки начало резать глаза. Пахло квашеной капустой, горькой махрой, хорошим таким, настоявшимся перегаром, намытым деревом и особым запахом тела, давненько не нюхавшего мыла.

Внутри было темновато, поскольку на столах стояли керосинки и лишь над стойкой имела место лампочка, вся в пыли и паутине, как в коконе. Похоже, что время тут навсегда остановилось на сумерках.

Стояло несколько столов, длинных, из горбыля, не струганных, но отполированных локтями. Был народ, хотя немного. Лиц не разглядеть, да и неохота было. Занимались вещами обычными – кто-то спал, уложив голову на руки, а руки – на стол, другие шлепали картами, в углу мрачный кавалер «укатывал»