Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Это где хозяйка вернулась не вовремя? По этому поводу было опознание? Пика – луковица… черт!..

Теперь капитан начал перебирать карты, достал одну, потом, отобрав у Катерины оптику, принялся рассматривать другие. Спустя минут пять Сорокин выложил на стол две карты: десятку и восьмерку червей, на которых были одинаковые картинки – кучка с торчащей из нее лопатой.

– Земля? – спросила Катерина. – Земля, куча, яма…

– Вал. Вал, Сергеевна! – воскликнул капитан и тут же оборвал сам себя: – Стоп-стоп, не факт. Хотя, знаешь, запиши-ка ты себе на листочке: Луков, дом шесть, Земляной вал, десять и восемь или восемь и десять.

Катерина подчинилась, чиркая пером по бумаге, на минуту замерла, потом вдруг расхохоталась так, что Сорокин вздрогнул.

– Да нет же, нет! – крикнула она, выхватывая трефовый туз. – Лосинка же! Лосинка! И Бебеля!

– Че-го?! – переспросил капитан.

Возникло серьезное подозрение, что она наконец свихнулась. Подозрение окрепло, когда Катерина состроила рожу – зажмурив глаза, высунула язык и выдала:

– Бе-бе! А вот это, – она указала на вопящую рожицу, – вполне может быть и «ля», ну и номер дома – одиннадцать…

– …или единица. Это уж шибко заумная мнемоника. – Сорокин уже по-новому, с опаской смотрел на колоду: – Черт знает что такое! Первый раз такое вижу. Это тебе не какая-то «Энигма», тут бери покруче. И расшифровывать придется до второго пришествия.

Он встал, походил туда-сюда, посмотрел в окно.

– Светает… Ах, как быстро ночь минула. – Повернувшись, глянул на подчиненную, такую дуру проштрафившуюся, совершенно по-другому, чуть ли не с любовью: – Грешен, Сергеевна, люблю, когда светает и проясняется. Мы с тобой неплохо покумекали. Еще бы понять, при чем тут Колька Пожарский и зачем Савушкину… да. Так что там за идея у тебя насчет Гриши нашего Богомаза?

Введенская собралась было объяснить, но тут зазвонил телефон. Сорокин глянул на часы: было уже полтретьего. Он взял трубку:

– Сорокин.

И голос, который, как оказалось, был сейчас нужен более всего, проговорил – быстро, приглушенно:

– Николай Николаевич, это я.

Сорокин, сдерживаясь, ровным голосом проговорил:

– Слушаю вас.

– Это я, – повторил Колька, но капитан тут же прервал его:

– Имен не надо. Я слушаю.

– Следующее ограбление – Лосинка, Бебеля, одиннадцать. Я… буду. Понимаете? Буду там.

Часть третья

Глава 1

В шахматы обычно Цукер выигрывал. И в жизни, как правило, все рассчитывал точно. Если никто неучтенный не вмешивался, то обычно получалось так, как задумано.

Получилось и теперь: он высунулся из подвала, срисовал опера, потащившегося попить чайку и покалякать с приятелем. Цукер сделал Кольке знак – внимание! – и выбрался из подвала. Подозрительно озираясь, он удалялся от дома на Советской в неизвестном направлении и нес набитый мешок.

Какой сыскарь потерпит подобное? Вот и муровский не стерпел и кинулся за ним, чуть не взвизгивая от восторга. Цукер бежал, стараясь не отрываться далеко. Было слышно, как топает и отдувается этот кабан. Задыхаясь в страхе и трепете, Цукер по-заячьи прибавил ходу, но, дождавшись окрика, тотчас остановился, вздернув руки, заранее поставил мешок на землю и заканючил:

– Я, гражданин начальник, ничего… я ж так, обрезь, ветошки…

– Ты кто такой?

– Сахаров я, сапожник!

Глядя на этого недотепу с вытаращенными глазами и трясущимися губами, мент успокоился. («Черт подери, все идет как по маслу!») А потом сердито спросил:

– И чего несешься, как курын? Зарядочка?

Цукер добавил к страху и трепету смущение:

– Так я на толкучечку с утреца.

– Бежал-то чего?! Что в мешке?

– Так говорю же – обрезь, ветошка. Сдавать надо, а я «налево» продаю. Нагорит же мне, вот и бегу.

– Опусти руки, дурак! Открой мешок.

– Зараз, зараз, – бубнил Цукер, развязывая шнурок. Пусть смотрит сколько угодно – чего он там увидит?

Сам мешок с секретом, а сверху… Мент скривил рожу и выругался: ветошка-то пролежала в кошачьем подвале месяц или что-то вроде того.

– Ну и добро-о-о, – протянул он, – вали отсюда, спекулянт хренов! – И дал напутственный подзатыльник.

…Да. Опыт и ум далеко не всегда гарантируют правильные решения. Чем больше опыта и ума, тем скорее человек впадает в полную дурь. Колька, проследив за обоими, осторожно выбрался за дверь. После стольких часов в подвале утренний воздух хлопнул по лицу холодной, сырой рукой. Колька вдохнул и чуть не закашлялся.

Он прислушался – в подъезде тихо. Значит, тот остался в комнате. «Или на кухне? Если на кухне, то оттуда не видно…» Деревья стояли темной стеной – надежные, готовые укрыть, – между ним и убежищем всего-то с десяток освещенных метров. Фонарь на столбе полуслепой, полудохлый, но теперь как же он ярко и ослепляюще светит…

Колька справился с искушением, осторожно выбрался, прикрыл дверь, по стене, боком, как под обстрелом, пробрался до угла, куда точно не выходили окна его квартиры – ни с комнаты, ни с кухни, ни от соседей. И фонарь тут давно кокнули.

Вот и все, вот и лес. Он только днем кажется прозрачным, просматриваемым насквозь, а теперь в нем темно и безопасно. Колька быстро пошел к месту оговоренной встречи – к одному из дровяных сараев на полдороге к железке. Когда снова запустили в дома отопление, там целый пустырек остался.

Так, вот он, третий справа. Внутри пахло гнилью, грибами, было зябко. Кто-то тут ночевал: валялись газеты, из битого кирпича сложен очаг. Колька уселся на ящик – спиной к стене, лицом к входу – и стал ждать.

«Гроб! Что я не так сделал? Кого обидел, где свернул не туда?»

Ничего. Никого. Нигде. И все равно в одночасье из нормального человека он снова сделался навозом и хоронится в ожидании. И кого? Цукера. Вот уж точно врагу не пожелаешь таких раскладов…

«И всем плевать. Сорокин небось уже строчит рапорта, Палыч ищет пятый угол, а Ольга… Ольга». Про нее думать не хотелось. Что бы ни бормотал Цукер, она повела себя так, как не должна была. Даже если бы та дура выпрыгивала из платья, Ольга должна была понять. Но ничего не поняла.

«Так, все! – Колька полез в карман и чертыхнулся: – И папиросы отсырели!»

Откуда сырость? Вроде и на улице почти не был, и в подвале было сухо. А это от липкого, поганого пота, которым обычно исходят все мерзавцы и подлецы. Значит – подлец. Значит – мерзавец.

Он уже давно нашел и коробок, и папиросы, но все шарил по карманам – и, наконец, под руку попалась эта… клоун в юбке. Щерится, наглая, красным ртом. Колька в сердцах замахнулся и снова чуть не отшвырнул ее, подлую. Туда, где ей и место –