Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

Грязные ладошки или нет?

«Так, а это не грязь, это что-то начеркано».

– Посвети, – снова попросил он, и провисший было Эйхе встрепенулся, поправил свет.

На бледной, уже синеющей коже проступали картинки – крест, у которого перекладина была похожа на рога, три рожицы: две – уши врозь, высунутый язык, третья – с кружком вместо рта.

– В бане он был?

– Был.

– Руки грязные.

Эйхе, отводя глаза, пробормотал:

– Может, записывал что-то, у него очень плохая память, – он потер лоб и прошептал: – Зачем же я это все… не надо было…

– Что ты болтаешь?

– Я сказал, что он никуда не поедет. Соврал, что он болеет, на карантине. Я не думал, что он сбежит из изолятора… – Эйхе резко отвернулся, снова уткнулся лицом в стену и принялся колотить по ней, ритмично, как будто что-то забивая. – Я должен был! Я же знал, что он ловкий, скользкий, сбежит, обязательно сбежит…

– Виктор!

Он замер.

– Принеси лестницу, – попросил Сорокин.

Эйхе вздрогнул:

– Что?

– Лестницу неси, – повторил Николай Николаевич, – скажи этим двум, чтобы ждали нас в гараже. Ни шагу оттуда. И об этом… ты понял? Никому ни слова.

– Как же…

– Не смей! Я запрещаю!

…Пельмень с Анчуткой, виноватые и потому послушные, покорно торчали в гараже до тех пор, пока снизу не выставили лестницу. Вылез сначала Сорокин, потом Эйхе. Капитан, глянув на обоих, хмыкнул:

– Хороши!

Несмотря на то что Анчутка старательно отворачивался, было заметно, что его лицо сильно припухло с левой стороны и ухо оттопыривалось, горело в сумерках, как сигнальный фонарь. Пельмень же, как бы невзначай пряча правую руку под мышку, спросил:

– Что, Николай Николаевич?

– Ничего, – ответил Сорокин, – ваше счастье. И приказал: – Завтра же заварить дверь как положено.

Андрюха воспрял духом:

– Понял!

– …А при первой же возможности засыпать намертво, и с обеих сторон. Вы слышите, товарищ Эйхе?

– Так точно!

– Но это потом. Сейчас мы с вами еще раз осмотрим территорию. Особенно меня интересуют его вещи. Ясно?

– Так точно!

– А вы двое еще раз осмотрите периметр снаружи…

В скудных вещичках мальчишки ничего особенного не нашлось – немного мелочи, какие-то веревочки, коробок спичек, засаленная колода. Николай Николаевич, разложив карты веером, спросил:

– Все, что ли?

– Больше ничего.

Сорокин, машинально тасуя колоду, глянул на часы:

– Что-то долго они там.

– Николай Николаевич, не надо.

– Веди себя как обычно. Не в состоянии – иди к Наталье…

– Я тут, – возникла в дверях названная особа. – Чаю поставить?

Сорокин глянул на нее и подумал: «Да, эта никогда не разочаровывает, в какую бы кашу ни попадала: опрятная, пахнет от нее лавандой и полным спокойствием».

– Накапай мужу валерьяночки. Сейчас пригодится, – попросил он.

Она быстро растворилась в полумраке, а Сорокин повернулся к Эйхе и быстро проговорил:

– Нацепи обычную морду и играй проще. Ради нее.

– Не могу.

– Тебя никакой бес не спрашивает, можешь или нет. Выполнять!

Тут снова появилась Наталья, подала мужу лекарство, он послушно выпил. В воздухе запахло вкусно, резко.

– С-спасибо, – сипло выдавил Эйхе.

Наталья, забрав посуду, глянула на мужа, потом на Сорокина и незаметно кивнула ему. Само собой, все поняла.

Тут хлопнула входная дверь, затопали быстрые шаги. Это спешили с новостями Пельмень с Анчуткой.

Глава 10

Прошло время, достаточное, чтобы увенчать конец человеческой жизни кипой бумаг. Вечер, Сорокин сидел в кабинете, перед ним остывал стакан чая.

Казанцев мог позволить себе нажраться и поехал себе мучеником в больничку. А Сорокину полстакана выпить – все равно что застрелиться.

Дурное дело нехитрое, только если все начнут палить, с кем останутся те, кому деваться некуда? Наталья, Катька. Охламоны эти… Колька. Им не на кого надеяться, кроме как на своих. Кто, какой прокурор, какой мифический человеколюбец будет разбираться в том, что произошло на Большом Каретном, если и так уже всем все ясно? А в ДПР?

Вот и сидел Сорокин, пытаясь прийти в себя, смириться с новым собой – негодяем и преступником. Потому что вот это, что в папке лежит, его негодяйство и преступление – рапорт Эйхе:

«Обнаружен труп воспитанника Штукина Василия, предположительно 1942 г. р., беспризорный, сирота, склонен к бродяжничеству… труп обнаружен с внешней стороны ограждения ДПР, в непосредственной близости от западной части забора. На теле имеются повреждения, характерные для падения с высоты». И наглое, безапелляционное резюме с расчетом на то, что сирота, что некому поднять скандал, что за это обязательно ухватятся: «…в ночное время совершил очередную попытку побега с территории ДПР, при преодолении ограждения сорвался и упал».

А вот его собственный протокол, который фиксирует его, Сорокина, преступление: «Труп… обнаружен с внешней стороны забора, на расстоянии 1 метра 20 сантиметров от основания ограждения… Положение трупа не изменялось… следов борьбы, волочения, а также следов посторонних лиц на месте происшествия не зафиксировано…»

Очень удивились Пельмень с Анчуткой – это и понятно: они лично кружили под забором, обыскивая каждый куст.

Копия акта судебно-медицинского исследования (разумеется, не Симака, станет заведующий такой мелочью заниматься): падение с высоты, перелом шейных позвонков, отсутствие следов, указывающих на насильственный характер смерти.

Ну и как козырь на «добивание» – постановление прокурора, основанное на безукоризненно составленных бумажках, из которого следовало, что «Штукин В., ранее неоднократно склонный к побегам и бродяжничеству (подтверждается документами личного дела)… при попытке преодолеть ограждение, предположительно поскользнувшись или не удержавшись, сорвался с высоты. Учитывая изложенное, а также принимая во внимание личность погибшего, его склонность к побегам и отсутствие признаков преступления… в возбуждении уголовного дела по факту смерти… отказать».

Мрак. Отчаяние. Стыд. Нестерпимо стыдно перед покойным мальчишкой Штукиным, чьим искореженным тельцем затыкаешь страшную дыру халатности людей, которые дороги. Да, дороги.

Сорокин не баба и не ангел, на своем веку он наделал много незаконного – жертвуя, правда, или собой, или все-таки взрослыми. А тут ребенок, пусть бродяга, пусть наверняка наводчик, то есть преступник, но он мог еще вырасти и стать нормальным человеком. Теперь не станет.

Но Сорокин никогда бы не пошел на этот страшный, ничем не извинимый подлог только ради «своих». Не пошел бы, если бы не было полной уверенности в том, что только так можно найти того, кто убил. И размазать ровным слоем по самой поганой земле, где-нибудь у отхожего места, чтобы дух этой падали простыл.

«Работать», – приказал он себе, отхлебнул стылого чаю, морщась от горечи, и снова вернулся к вещам Штукина.

Как уже было известно, мальчишка не умел ни писать,