Тень за стеной - Валерий Георгиевич Шарапов

– Пока замполит.

– Надо прояснить пару вопросиков. Где его найти?

– В директорском кабинете, порядок наводит.

– Что, грязно?

– Как есть, – огрызнулась Раиса и ушла.

Остапчук решил, что надо дать время прибраться, и вошел в училище. Неторопливо прошел по пустым коридорам (всех ребят разогнали по занятиям). Пахнет краской, машинным маслом, из столовой тянет сытным духом – на обед будет борщ и, скорее всего, пироги с капустой. Иван Саныч полюбовался на портреты отличников, изучил стенгазету «За дело!», молнию «Красный пендель», клеймящую длинноволосых товарищей, не прячущих прически под береты, не берегущих резцы, не застегивающих рукава и совершающих прочие грехи, большие и малые. Потом поднялся по лестнице на второй этаж, постучался в осиротевший кабинет, воспитанно дождался разрешения и зашел. В кабинете пахло лекарствами, пылью, стоял характерный дух, которому было не место в помещении администрации. Остапчук, потянув носом, безошибочно распознал лещевский самогон и ржавую селедку. Замполит, орудуя шваброй, пригласил:

– Заходи, Иван Саныч. Видишь, какое у нас происшествие.

– Происшествие – хоть плачь, – согласился Остапчук, оглядываясь.

Он не раз тут бывал, и всегда был образцовый порядок, Ильич был помешан на чистоте – и в быту, и на работе, – а сейчас здесь полный бардак и разложение. Кровать встрепана, простыни в черно-серых складках. Знаменитый казанцевский стол завален какими-то засохшими корками, костями. Валялась на полу раздавленная полусырая картошка со следами укуса, мятый клеклый огурец, тут же рядом ютились древние носки и одинокий сапог.

Петр Ионыч, закончив подметать, ссыпал мусор в ведро, вынес его; вернувшись, помыл руки, после чего спросил:

– Чем помочь, Иван Саныч?

– Да вот, нужна характеристика на Савушкину. Дело ее тут?

Замполит с сомнением глянул на огромный шкаф, запертый на тяжелый замок.

– Где ключ – я и не знаю.

Принялись искать в столе. Нашли, помимо бутылок из-под самогона, пару бидонов, наполовину полных прокисшего пива, порядком протухшую селедку. Наконец, что-то похожее на ключ нашлось во вскрытой банке из-под тушенки.

– Вроде этот. – Петр Ионович вытер находку ветошкой, протянул Остапчуку. Однако стоило вставить ключ в замок, как дужка вышла сама.

– Он что, не закрывал шкаф с делами?

– Может, забыл.

Дело Савушкиной нашлось быстро, поскольку оно стояло отдельно, папка была тощая и из свежего картона. Остапчук быстро просмотрел то, что было внутри, – ничего особенного, лишь несколько листов: фамилия, имя, отчество, год рождения. Мать, отец – ну тут тоже все понятно. Характеристики с предыдущего места учебы не было, только оценки семилетки, медсправка.

«Ну тут нечего ловить» – подумал Иван Саныч и вернул папку:

– Это понятно, не была, не имела, не стояла… Петр Ионыч, ты сам про нее можешь что-нибудь сказать? Мне рапорт писать надо.

– Откуда ж мне знать? – пожал плечами Егоров. – Она пришла не с начала учебного года, к тому же не комсомолка, в общественной жизни не замечена. Белова бы спросить, но он сейчас снова в больницу помчался.

– Что, опять с женой?

– Да, хлипкая дама, все на сохранении, вот Ваня и разрывается. Без Николая вообще ему плохо.

– Понимаю.

– Тебе написать чего, Иван Саныч? Если общие фразы, то могу и я. Ну там «за время обучения показала себя…», «не совершала», «к учебе относится», «товарищеские отношения поддерживает».

– Общие я сам напишу, – отказался Остапчук, – но все равно спасибо за помощь.

Он спустился на первый этаж и направился к Асеевой. Если кто что и знает, то это она, но, если злится, ничего не скажет. Она с каждым годом становилась все вспыльчивее, но уже должна была отойти и остыть. А это значит, что можно рассчитывать на ее бесценную помощь.

Раиса Александровна была у себя, и все еще не в духе. Молча указала на стул, ни слова не говоря, поставила чайник. Остапчук сел, огляделся и отметил одну странность: «Она вещи собирала, что ли?» Да, было такое впечатление, что она сидит на чемоданах. Или сидела до недавнего времени, распаковав обратно лишь самое необходимое. Раиса Александровна выставила на стол варенье, сахар, нарезанный ситный. Поспел чай – разлила и чай. Иван Саныч отлично понимал, что с каждой минутой его молчание заставляет ее волноваться все больше, но не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии. Наконец Асеева не выдержала:

– Обезьянничать долго будешь?

– Я чай пью, – кротко заметил сержант.

– Что, больше негде?

– У тебя варенье как ни у кого, – смиренно отозвался он.

Во, дрогнули сдвинутые угольные брови, вздрогнули сжатые тонкие губы – смягчилась, хотя все еще валяла дурака.

– Я все ждала, когда ты появишься. Эти ваши полночи тут кишмя кишели, шороху навели, а так никто и не подумал обратиться…

– Ну что ты от молодежи хочешь?

– Ах ты лис старый, – припечатала она и, наложив еще варенья, спросила: – Что надо?

– Мнение твое нужно. О Савушкиной.

– Что с ней? – спросила Асеева и тотчас предупредила: – Только не врать!

– Тебе? Зачем же?

Иван Саныч допил стакан, пододвинул, Раиса Александровна налила еще, и после этого он сказал:

– Погибла, выпав из окна.

– Пожарский при чем?

– Утверждают, что он виноват.

– Что, вытолкнул?!

– Нет, она выскочила, спасаясь от поругания.

Асеева чуть помотала головой, точно вытряхивая из ушей воду.

– Что-то я глохну, что ли. Поругания?

– Так.

– Пожарским?

– Им.

– Интересно, – признала она, – и кто же придумал эту бесовскую, бессовестную, безбожную чушь?

– Отец потерпевшей.

– По-тер-пев-шей?! – переспросила она. – Да на этой, простите, девице пробы негде ставить! Потерпевшей! На голову она была… потерпевшей! От травмы головы бывают такие, потерпевшие!

– А что такое? – осторожно спросил Иван Саныч.

– Да таким место знаешь где? В колонии для морально-дефективных. Испорченная до мозга костей.

– Прямо так…

– Еще хуже, – заверила Асеева, – вечера не проходило, чтобы я ее не выставляла из общежития – ты ее в дверь, она в окно. А то и среди ночи слышу – веселье. И обязательно с собой то пивко, то водочка, деньги у нее всегда были. Откуда, спрашивается?

– Папа, может, давал?

– К папе особый разговор. Зная, что у девицы с головой такая беда, запихивать ее в мужской коллектив. А то, что она за полночь шляется, – это папу не колыхало? Было дело – из кустов их шуганула. Чтобы ты понимал: она, в хлам пьяная, и трое охламонов. Гнала до ворот с ремнем. Просто феноменальная…

– Раиса! – попросил Остапчук.

– Не буду, – кивнула она, – нельзя о мертвой так, пусть и правду. А уж как она перед Пожарским выставлялась своим парнем – это отдельная песня. Колька бы ее пальцем поманил – она бы сама на шее повисла, не стряхнешь.

Пораскинув мозгами, Иван Саныч не мог не признать:

– Все это крайне