Над темной водой - Алексей Викторович Макеев

— Неважно. — Голос на том конце покашлял и продолжил — уже чуть тише: — Вы должны знать — Васька Скачков вернулся из заключения.

Генрих, теперь уже Мещерский, нахмурился еще сильнее. Он пытался сообразить, кто такой этот Васька Скачков и почему он, Генрих, должен знать, что он вернулся из какого-то там заключения. Его собеседник, по всей видимости, по-своему понял его молчание и произнес:

— Могут быть проблемы. Будут какие-то распоряжения по этому поводу или…

— Что — или? — с раздражением прервал бывшего участкового Генрих. — Не помню я никакого Ваську Скачкова! И вообще — может, вы ошиблись телефоном и вам нужен другой Генрих Иванович?

— Нет-нет, — поспешил ответить собеседник, явно боясь, что Генрих прервет разговор. — Вы ведь Карпухина Ивана Кирилловича сынок? Правильно? — В голосе проскользнули нотки сомнения.

— Ну правильно, — вынужден был согласиться Генрих.

— Тогда я правильно звоню, — обрадовался Потанин. — Мне ваш номер дал Тимур Аркадьевич Болдин. Ваш управляющий.

— Ну и что? Дал-то зачем? Чтобы вы мне про какого-то Ваську доложили?

— Что значит — про какого-то? — собеседник явно опешил. — Васька Скачков. Тот самый, что в тюрьме сидел за убийство Ксении Щегловой.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил. Вспомнил и те самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське. Он снял ноги со стола и, нервно поерзав в кресле, спросил:

— Давно?

— Дня три, как вернулся. В воскресенье, говорят, в Желябино его видели. Гоголем ходил. Языком трепал, что он скоро станет богачом и всех в Желябино облагодетельствует. Но уже на следующий день видели его люди в Нахабино пьяным в стельку и ругающим на чем свет стоит вашего отца и вас заодно, Генрих Иванович…

— Ага. Что он там еще говорил?

Кровь прилила к лицу Генриха от злости, и пот проступил на лбу. Сердце застучало и запрыгало так, что готово было выпрыгнуть через горло. Он зажал телефон между ухом и плечом, достал из кармана пузырек и, высыпав на ладонь пару таблеток, закинул их в рот.

— Говорил о несправедливости, о подлости и коварстве. Говорил, что так просто этого дела не оставит и выведет всех, кто его незаконно за решетку посадил, на чистую воду, — стал перечислять Потанин. — Грозился добраться до вас и поговорить с вами как пацан с пацаном. Мол, ответите ему по всем законам зоны, потому как на свободе никакой справедливости, увы, нет. Это я дословно вам пересказал его слова, — добавил бывший участковый.

Он замолчал, ожидая реакции со стороны Генриха, но тот тоже молчал, не зная, что сказать. Наконец, выдавил из себя:

— Спасибо, что позвонили и предупредили… Забыл ваше имя-отчество.

— Сергей Федорович, — подсказал Потанин.

— Да, правильно. Сергей Федорович. Я понял вас. Спасибо за звонок, — торопливо произнес Генрих и сразу же выключил телефон, не желая больше продолжать разговор.

Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать. Ему надо было подумать и что-то решить. Решить, что ему делать с той информацией, которую он только что получил от бывшего участкового. Мысли о разводе можно отложить и на потом, когда он решит проблему с этим Васькой Скачковым. Но одному Генриху думать над разрешением этой задачи, неожиданно вставшей перед ним, не хотелось, а потому он позвонил некоему старому другу отца — человеку, незаменимому в решении таких вот сложных и непредвиденных проблем.

— Борис Игнатьевич, это Генрих Карпухин вас беспокоит. Мне нужно срочно повидаться с вами. Когда и где мы можем встретиться?

Генрих решил назваться своей старой фамилией, зная, что тем самым расположит к себе Коншина (такой была фамилия человека, которому он сейчас звонил), который был с его отцом — покойным Иваном Кирилловичем — в большой дружбе с самой их юности.

— Ах, Генрих, мальчик мой, — обрадовался Коншин звонку. — Наконец-то я услышал твой голос. Совсем ты позабыл старика. Уже целый год о тебе ни слуху ни духу. Нехорошо, мой мальчик, нехорошо. Ты ведь мне как сын родной.

— Виноват, Борис Игнатьевич, виноват, — с деланым сожалением ответил ему Генрих. — Исправлюсь. А чтобы загладить свою вину хотя бы частично, разрешите пригласить вас с супругой в воскресенье на ужин в «Манул».

— Ах, хитрец, — рассмеялся Коншин. — Знаешь мою слабость к их кухне и специально выбрал этот ресторан! Так ведь?

— Знаю, Борис Игнатьевич, знаю, — с натугой рассмеялся в ответ Генрих. — Вы уж не откажите мне.

— Не откажу, — согласился на ужин Коншин. — Тем более что давно уже из своей берлоги никуда на люди не выбирался. А насчет твоей просьбы поговорить… Можешь приезжать хоть сейчас. Всегда рад тебя видеть. Да и Люба моя о тебе не так давно спрашивала. Тоже рада будет тебя повидать. Не забыл еще, где живу? — снова рассмеялся он.

— Не забыл. Через час подъеду, — заторопился Генрих. — Еду уже.

Он отсоединился и застыл, уставившись в одну точку и размышляя, как ему лучше поступить — поехать самому за рулем или с водителем. Решил, что будет лучше, если он поедет к Коншину сам, и притом на своей машине, а не на служебной. Так меньше людей будет знать, что он ездил к одному из самых влиятельных в Москве воров в законе — Сарацину.

* * *

Выслушав Генриха, Борис Игнатьевич неторопливо снял очки, почесал пальцем переносицу и насмешливо сказал:

— Не понимаю, отчего ты так переживаешь из-за такой ерунды. Ну вернулся этот Васька Скачков с зоны, ну чешет языком направо и налево. Тебе-то что с того?

— Да как — что с того?! — возбужденно воскликнул Генрих. — А если он вздумает идти в полицию и заявит там, что сидел все эти десять лет зря и никакого преступления он не совершал? Что, если вздумают это дело пересматривать?! Что со мной тогда будет? В конце концов, моя репутация…

— Эк ты переполошился, — насмешливо глядя на Карпухина-Мещерского, прервал его Коншин. — Если ты так переживаешь, отдай те деньги, что твой отец ему обещал, и живи себе дальше как ни в чем не бывало. Подумаешь — проблема!

— Как это — отдай деньги? — непонимающе посмотрел на Бориса Игнатьевича Генрих. — У меня свободных денег нет. Все в деле. Все в ценных бумагах и в разные проекты вложены. Да если бы и были деньги — то за каким… — Генрих неприлично выругался, — я ему эти деньги отдавать должен? Я их заработал вот этой вот