Воронка. Спаси меня - Майя Тень

разрешения главврача. Слова Левушки набатом звенят в ушах, да и в руках ощущается пустота. Эх, была не была, благо цветочный бутик красуется издалека и идти недолго: беру сиреневого цвета букет тюльпанов для Инги Сергеевны — главврача и нежно-розовый для Анны.

Обычная городская больница встречает привычным для данного вида локации запахом лекарств и антисептика. Сначала навещаю Ингу Сергеевну, радуюсь хорошим новостям об Анне:

— Сейчас проверяем состояние внутренних органов, кровеносной системы, все же лекарства нашей девочке кололи сильные. А потом еще и антибиотики, но без них уже было никак...

Даже если б Инга Сергеевна не напоминала, знаю: в той клинике над Анной поиздевались знатно, если б не взял тогда за грудки Сайгакова, если б не искал Анну как одержимый, неизвестно, была б она сейчас жива или нет. Каждый раз как вспоминаю об этом, в груди закипает ярость, которую надо утихомирить — на пока.

— Но есть и хорошая новость. Сейчас Анечке назначаем всего одно лекарство, оно не сильное, не вызывает привыкания, помогет справиться с тревожно-депрессивным расстройством.

— А оно есть? У нее это, как вы сказали, расстройство?

Инга Сергеевна терпеливая женщина, но сейчас смотрит на меня как на идиота. Понимаю, что сморозил глупость, конечно, Анне тяжело, конечно, после всего, что было, ей надо помочь, в том числе медикаментозно. И только я хожу к ней стабильно через день, пусть и осторожно, пусть и с разрешения врача, стараясь тщательно выбирать слова, но ковыряюсь в ее ранах, которые, конечно же, еще не зажили.

Глава 15

Анна

Я не боюсь и не зажмуриваю глаза, когда дверь палаты с тихим характерным звуком открывает свои створки, чтобы кто-то вошел в мою жизнь. Потому что перед этим следует стук: тук-тук. А потом слова:

— Анна, разрешите...

Шаги персонала я выучила, их тоже уже не боюсь. Все, что есть в этой палате, кто вхож сюда — это и есть моё настоящее. Все, что у меня есть — мое настоящее. Потому что прошлое как будто отгородилось от меня. Оно за туманом, а туман зябкий, плотный, обманчивый.

Я стараюсь всмотреться сквозь него — очень трудно.

Я иду к этому туману сквозь страницы своего детства, юности. Они не в тумане, их я помню чётко.

Вот забавная девочка с кудрями играет с другой девочкой, с прямыми волосами. С кудрями — это я. А прямые волосы у Зарины. Мама нас зовет пить чай с конфетами. А потом мы с подружкой идем кататься на самокате. Мой — новый, розовый, блестящий. Её — уже чуть потрепанный.

Мы мчимся.

Мы летим.

Отдыхаем возла магазина, старательно облизывая чупа-чупсы, которые купили на мелочь, что валялась в карманах. Не совсем мелочь, конечно — для нас это было сокровище.

— Ань, — говорит девочка Зарина, — дай покататься на твоем самокате, а я тебе свой дам?

Смотрю на её липкие руки, и понимаю, что не хочу меняться. Не знаю, что за приступ жадности на меня нападает, но я хочу сама мчаться на розовом самокате и чувствовать себя принцессой всей Вселенной.

— Не хочу, Зарин, давай каждый на своем, хорошо? Поменяемся завтра!

Но Зарина не хочет завтра. Ее милое лицо становится кааким-то злым и она бросает:

— Ну и катайся сама, уродина несчастная! — тычет на мою шею с родинкой и мчится вперед. Без меня.

А я не догоняю ее.

Я остаюсь возле магазина.

Наказана за жадность?

Не знаю. Но точно знаю, что маленькая я об этом не думала. Из памяти напрочь исчезает информация, как я доехала до дома, помню, что потом долго плакала.

Сквозь лабиринты памяти бреду дальше. Уже почти взрослая Аня. Последний звонок. Вечеринка у подруги. Первые поцелуи под луной. И везде — шея закрыта либо воротником, либо платком. У меня, оказывается, неплохая фантазия во всем, что касается дизайна одежды. И теперь колкие замечания о родинке прилетают только от сестры, но это я как-то переживу, не страшно.

Слава. Воспоминания о Славе заставляют судорожно вздохнуть.

Я не знала, что так можно любить: сгорая, отдавая всю себя, не представляя жизни без него. Такой любимый, такой родной. От того его слова ранят так больно. Даже когда уже вместе год, два, три — больно. Потому что у меня — страшная родинка. А у него — красивая новая женщина без изъяна. И Слава уходит. И я любуюсь на свои фиалки и бальзамины, которые тоже прекрасны, которые тоже без изъяна. А к зеркалу… подойти страшно.

Есть в воспоминаниях и хорошее, теплое, нежное, но оно как будто далеко, фоном, а вот эти вот болезненные моменты не отпускают от себя, держат покрепче магнита.

А потом в моих воспоминаниях всплывает Степка, и мне хорошо-хорошо. Он будто меня ведет туда, где вечный рай. И Степке все равно на мою родинку. И мне хорошо…

А потом обрыв.

Туман. Зябкий. Ни пройти, ни перешагнуть. Сколько километров протяженности этого тумана — не знаю, кажется, много. А на сколько минут, дней, месяцев, лет он простирается? Тоже не знаю. Но вот этот полицейский, что входит со своим негромким «тук-туком» говорит, что не менее двух месяцев.

Зря он приходит. Мне неудобно, неуютно, я понимаю, что ничем не могу помочь. А он хочет знать. Он не требует, но ждет, что я шагну в этот туман длиною в два месяца и расскажу ему все-все, что там увижу.

А я не могу.

Не хочу.

Моя память словно дверь в мою палату — белая-белая, без ничего, пустая в своей ослепляющей белизне. А он хочет, чтобы я туда плеснула серым, черным, рисовала каракули от руки — зачем так уродовать мою память-дверь? Если б там все было красиво, разве я б забыла это красивое?

Глава 16

Когда я успела стать такой обманщицей? А может, всегда ею была, просто не помню, я же много чего не помню?

Нет, врать я точно не люблю. И врачам не вру, медсестер не обманываю, все противные лекарства принимаю, не мухлюю. Это только этого, капитана Гордеева чут-чуть обманываю.

Ну не то, чтобы обманываю. Скрываю некоторые вещи. Например, что проснулась. А он что-то говорит, что-то спрашивает. И вопросы... очень уж тревожно отзываются они в сердце. Поэтому я “сплю”. Как только дверь в палату за ним закрывается, Аня “просыпается”.

Спалилась один раз. Как стыдно, стыдно, стыдно было перед ним!..

Не ругался, нет. Даже не упрекал. За руку взял,