Янтарное лето - Мидзуки Цудзимура

– Это был единственный запрос?

– Да. Пока. Ждать, думаю, недолго.

– А они думали, что защищать Мику будете вы сами? Обо мне что-то говорили?

Взволнованный голос Юи все еще звучал в ушах. И что же ты будешь делать? Если возьмешься за это, все непременно узнают, что в детстве ты ездила в лагерь, и поползут слухи.

– Нет. Тобой особо не интересовались. Просто хотели знать, получала ли наша фирма такое предложение, – ответил Ямагами.

И это тоже до поры до времени.

– Ясно, – кивнула она.

А что еще оставалось?

– Ага, – поддакнул Ямагами. – Подробности обсудим завтра в офисе. Прости, что побеспокоил так поздно.

– Все в порядке. Спасибо, что позвонили.

На этом разговор закончился. На душе у Норико словно лежал камень. Опасения Юи начали претворяться в жизнь. Всеобщее внимание к этому делу снова настигло ее, сбив с ног, и ей стало не по себе. Во что она вообще ввязалась?

«Пока еще можно повернуть назад», – подумала она, прижимаясь лбом к холодной стене в коридоре. У нее не было ни причин, ни обязательств браться за это. И ни капли выгоды – наоборот, дело сулило сплошные потери. Она снова и снова размышляла обо всем.

Так почему бы просто не отказаться? Ямагами сейчас позвонил, лишь чтобы донести до нее информацию, а о том, чтобы бросить все это, так ничего и не сказал.

Последние несколько дней она не раз пыталась представить себе, что будет, если возьмется за дело или, наоборот, откажется. В случае положительного ответа судебный процесс, без сомнения, окажется болезненным и для самой Норико, и для всех, кто имел отношение к случившемуся.

В суде будут выяснять, кто виновен в смерти Хисано Игавы. В уголовном процессе главное – представить доказательства и вынести решение о том, имело ли место убийство и совершил ли его обвиняемый, гражданский же суд занимается не только непосредственно вопросом преступления, но также определяет, нанес ли ответчик материальный или моральный вред истцу. Так что, помимо обвинения в убийстве, на заседаниях будут также обсуждать, пострадал ли истец и насколько значительным был ущерб – это, скорее всего, и станет главным предметом разбирательств с противоборствующей стороной.

Раз Мика Танака сейчас призналась в убийстве, то можно не сомневаться – ответственность ляжет на нее. А тогда получается, что задача Норико как адвоката будет состоять в том, чтобы определить, действительно ли истица – мать Хисано – понесла ущерб в результате смерти дочери и каковы были его масштабы.

Другими словами, суду предстоит выяснить, насколько сильно мать пеклась о благополучии собственной дочери и может ли теперь в связи с этим требовать компенсации.

Она отдала Хисано в «Школу», когда та была еще совсем малышкой, а теперь оплакивает ее гибель. Многие считали, что Сино Игава попросту убила дочь, оставив ее там. «А теперь пытается заработать на этом», – вот что говорили по поводу ее обращения в суд.

Кто знает, каковы были истинные намерения Сино и ее семейства? Однако похоже, чем более резкая критика на нее обрушивалась, тем отчаяннее она стремилась получить хоть что-то от этого дела. И, кажется, Сино искала нечто большее, чем просто деньги. Ее интересовало то, что нельзя было возместить никакими выплатами. Что Норико сможет противопоставить этой чистой ярости?

Фактически суд должен будет решить, любила ли Хисано ее собственная мать.

Норико вспомнила, как Хисано, злобно поглядывая на нее, шепталась с другими девчонками. Все эти размышления о ее смерти и том, любили ее родители или нет, болью отдавались в сердце.

В этот момент из гостиной донесся какой-то шум.

Норико лихорадочно распахнула дверь в квартиру. Стоило шагнуть внутрь, как в нос тут же ударил резкий запах гари. Вспомнив, что оставила сковороду со шницелем на включенной плите, Норико тихонько застонала. Однако внимание ее привлек, прежде всего, стол. Пакет с молоком был перевернут, и на полу расплывалось белое пятно. Чашка Айко валялась там же – скорее всего, именно звук ее падения и слышала Норико.

– Это что еще…

Норико рванула вперед. Ее дочь подняла чашку и снова попыталась налить в нее молока из опрокинутой пачки. По ее движениям Норико поняла, что пачка упала не случайно – Айко что-то с ней сделала.

– Что ты творишь?

Непроизвольно повысив голос, Норико с силой вырвала упаковку из ее рук.

Айко удивленно взглянула на мать и в следующее мгновение разразилась слезами.

– Кубики!

– Что?

– Ай-тян построила кубики!

– Ох…

Что там сегодня говорила воспитательница в садике? Айко ловко выстраивала импровизированные кубики из картонных пачек из-под молока. Норико пропустила это мимо ушей, решив, будто это что-то из разряда дежурных новостей для родителей, которые пришли забирать ребенка. А воспитательница ведь упомянула, что ее похвалили и другие дети.

Хочу кубики. Мам, сделай!

Айко ее просила, но надо было готовить ужин, и Норико ответила: «Потом».

– Кубики!

Айко отчаянно потянулась вперед. Она хотела, чтобы Норико вернула ей упаковку. Молоко растекалось по полу. Комната пропахла подгоревшим шницелем. Рис не приготовился, а на кухне не нашлось ни запаса лапши, ни заморозки. А Норико висела на телефоне, не в состоянии ответить на простую просьбу дочери, которая покорно терпела ежедневное пребывание в саду. Она просто больше не могла ждать этого «потом», которое Норико использовала как отговорку, вот и решила взяться за дело самостоятельно, опустошив упаковку.

У Норико не было ни времени, ни возможности.

Но разве проблема только в этом? Даже если бы у нее и нашлось время поиграть с Айко, Норико не была до конца уверена, что смогла бы сконцентрироваться на этом и просто получать удовольствие.

Айко завопила. Плач отдался оглушительно громким эхом, заполнившим комнату. Норико стало так ее жаль, что она и сама чуть не разрыдалась. Медленным, неверным движением она первым делом выключила плиту. Почерневший шницель есть уже точно никто не будет.

Словно вторя вою Айко, зазвонил домашний телефон.

По работе ей обычно звонили на мобильный, так что это или агент по продажам, или еще кто-то. Может, не стоит снимать трубку? Ей даже не хотелось думать о том, что это могут оказаться журналисты. Сегодня она больше не выдержит. Норико обняла Айко, все еще валявшуюся на полу.

– Прости, – извинилась она. – Прости меня, Ай-тян, прости. Мамочке так жаль.

Пока Норико говорила это, в глазах у нее стояли слезы. Айко прижалась к ней. Даже несмотря на то что Норико отругала ее и та, разумеется, разозлилась, этой малышке не оставалось ничего другого, кроме как принять протянутую матерью руку. От