Контрольный выстрел - Ю. Несбё

Олег кивнул.

— Мы с ней долго разговаривали. Дольше, чем любой наш разговор за очень долгое время.

— Ты рассказал всё?

— Не вдаваясь в лишние подробности, да. Оказалось, пару лет назад у неё тоже был короткий…

— Мне этого знать не нужно, Олег.

Олег улыбнулся.

— Конечно. Я забыл, что ты как Хельга. Если без чего-то можно спокойно обойтись, ты предпочитаешь этого не знать.

— Точно. Твоя мать была такой же. Мозг — раб сердца. Поэтому, если хочешь, чтобы решения принимал мозг, кое-что от сердца лучше скрывать.

— Наверное, верно. — Олег оглядел зал. За несколькими столами мужчины сидели поодиночке и пили. — Скажи. Тебе бывает одиноко?

— Нет, — сказал Харри.

— Нет?

— Мне всегда одиноко.

— Всегда?

— Ничего страшного. Я лучше всего справляюсь один. Когда я с кем-то, хуже всего всегда тому, кто рядом со мной. Я тот парень, которого не стоит пытаться втащить в лодку: я её переверну. Мой совет — позволять таким, как я, плыть к горизонту.

— Немного сентиментально?

— Чересчур сентиментально.

Они улыбнулись друг другу.

— Мама этому совету не последовала.

— Нет. Она вытащила меня в лодку. Она была единственной, с кем я оказался совместим. Но не думаю, что найдётся ещё одна такая. Поэтому, если тебе так повезло, что Хельга…

— Мне так повезло, — сказал Олег. — То, что у нас с Хельгой, с детьми и всем остальным, на самом деле идеально. — Он потёр шею. — Но во мне есть вот эта штука по отцовской линии.

— Когда что-то идеально, тебе нужно это разрушить?

— Да. Что-то вроде того.

— Харри Холе?

Они подняли глаза. Рядом стоял слегка пьяный мужчина, покачивался и глуповато ухмылялся. Большим пальцем указал себе за спину.

— Мы там, за столиком, подумали: может, зайдёшь к нам сделать селфи? Мы тебя пивом угостим.

— Пойдём, — сказал Харри, встал и схватил куртку со спинки стула.

— Вот они обрадуются, увидишь, — невнятно произнёс мужчина и пошёл впереди к столику. Потом заметил, что друзья смотрят куда-то мимо него с досадой. Обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как закрывается входная дверь.

— Меня вызвали в SEFO, — сказал Олег, ёжась в пальто, пока они с Харри переходили Уллеволсвейен.

— Просто держись того, о чём мы договорились, — сказал Харри. — Если спросят о деталях, которых нет в нашей версии, говори, что не помнишь. В таких ситуациях нормально многое забывать.

— Мы не договорились, что говорить о твоём сломанном носе.

— Ты ничего не говоришь, потому что не видел, что произошло. А я, значит, поскользнулся в снегу и приземлился носом прямо на пистолет, который стащил у тебя. Это совпадает и с отпечатком моего тела на снегу, и со следами крови, и с кровью на пистолете.

Некоторое время они шли молча.

— Харри, я…

— Я знаю. Но это не ради тебя. Слышишь? Это ради Хельги и детей. Только пообещай мне: в следующий раз, если первый выстрел попадёт в шею, ограничься двумя, ладно? Кстати, здорово, что попал с первого. Ты в последнее время много бывал в тире?

Олег не ответил.

Харри обнял его за плечи.

— Как насчёт десяти выстрелов по мишени C25 — кто лучше?

Олег попытался пожать плечами под крепкой рукой.

— Это «да» или «нет»? — спросил Харри.

Олег криво улыбнулся.

— Если проигравший угощает свининой с соусом в «Шрёдере».

ГЛАВА 67.

Кристиан Боэнг стоял у окна и смотрел в темноту. Он чувствовал себя старым. Он и был старым. Всегда был. По крайней мере по сравнению с остальными из их компании. Антоном, Робертом, Фелисией, Тимом. Теперь их всех не было. Остались только он и Кнут.

Они делили всё: деньги, пиво, наркотики, женщин. Идеи, сценарии, кинооборудование, время перед камерой и за ней. Но прежде всего они делили мечту. Мечту снять шедевр.

Но режиссировать не могли все, и со временем, конечно, выяснилось, что таланты у них разные. После «Проповедника» все считали, что самым талантливым режиссёром среди них был Антон Вам, но в самой компании знали: это не так. Настоящим режиссёром был тот, кому так и не дали расправить крылья, кого предали все, когда это действительно имело значение. Они струсили, и теперь все заплатили цену. Все, кроме того единственного, кто остался.

Кристиан посмотрел на свои руки. Большие, но чувствительные руки, которым до сих пор не довелось сделать то, для чего они на самом деле были созданы.

Он был весьма способным актёром, заметно выше среднего, временами популярным. Коллеги его уважали, режиссёры и продюсеры любили. Потому что он был предсказуем. Они знали, что получат. И чего не получат. Великим актёром он не был, после себя следа не оставит. А теперь именно это и имело значение. Потому что он был стар. Представление скоро закончится.

Кристиан обернулся и посмотрел на закрытую дверь спальни. Изнутри не доносилось ни звука. Разумеется. А с чего бы там быть звукам? Там не было ни единой живой души.

Он тяжело вздохнул и оглядел гостиную. Нужно убрать всё до возвращения жены и детей. Если они вообще вернутся. Оставалось только взяться за дело. Он знал, что делать — теперь у него уже был опыт.

Убирать следы с места преступления.

Он отнёс бокалы из-под шампанского — один из них разбитый — на кухню. Целый вымыл, осколки второго завернул и выбросил. Достал мусорный пакет и приготовил его. Напомнил себе не забыть вынести её обувь и пальто.

Подошёл к двери спальни и открыл. Вошёл и остановился у изножья кровати. На саму кровать не смотрел — смотрел на картину над изголовьем.

Он читал, что акварели Адольфа Гитлера описывали как точные, но лишённые художественного нерва и тепла. В них, мол, было больше архитектуры, чем живописи. Вполне предсказуемая интерпретация, если знать, кто художник. Но что, если именно так Гитлер и видел мир? Холодным, но функциональным? Величественным, но бесчеловечным?

Разве величайшие произведения кино тоже не бывают холодными и точными — как «Гражданин Кейн», «Метрополис» и почти всё у Стэнли Кубрика? Возможно, эту отстранённую манеру представляли как социальную критику, как обнажение присущего людям человеконенавистничества. Но не выдавали ли эти парадоксально прекрасные фильмы одновременно и восхищение, и тягу к эстетике того, что они критиковали? Подобно тому как лучшие из так называемых антивоенных фильмов лучше всего показывают, почему мы любим войну.

Кристиан наконец опустил взгляд на кровать.

Туда, где сегодня вечером они должны были заниматься любовью. Где Теа должна была лежать, полная жизни.

Но её там не было.

Теперь на кровати лежало только одеяло.

— Ты хочешь сказать,