Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон

Я не могла понять, в чем проблема: в пространстве, во мне самой, во мне в этом пространстве или в чем-то другом. На меня нахлынуло явное чувство тревоги. Пока мыла руки и смотрела на себя в зеркало, я снова погрузилась в раздумья. Может, проблема все-таки во мне? Но что конкретно не так? Я пристально вгляделась в собственные зрачки, как вдруг свет моргнул и выключился – ванная погрузилась во тьму.

Сквозь приоткрытую дверь проскользнул луч света. Я подлетела к двери и осмотрела коридор – ничего, кроме тоннеля. Окно на этаже было только одно – за углом в конце коридора, прямо возле комнаты Хёгу, но свет не мог проникнуть сюда аж оттуда.

Я поспешила в комнату для гостей, которую мне выделили. Как только я вошла, по комнате снова скользнула полоска света. Я тщательно осмотрела окно: в тонированном покрытии не было ни единой бреши, через которую свет мог бы проникнуть внутрь.

Кроме как розыгрышем со стороны Хёгу объяснить это невозможно. Очевидно, что это мальчишка издевается надо мной. Получается, он намеренно не сближается со мной, держит дистанцию и наслаждается всем этим процессом – другого объяснения я не нашла.

В конце концов я решила встретиться с этим расчетливым мальчишкой лицом к лицу. По пути в его комнату я выглянула во двор из окна, но Хёгу там не оказалось. После того как он постучал в туалет, у него, очевидно, был один путь отступления – спрятаться в своей комнате. Только этот вариант казался разумным.

Может, он хочет поиграть? А что, если его недавний вопрос – «Тебе что, скучно? Развлечь тебя?» – был лишь приманкой? У меня в голове крутилось множество мыслей, но в итоге я просто взяла и постучала в дверь, позвав его по имени. В ответ – тишина.

«Наверняка эта тоже раздвижная», – предположила я и медленно повернула ручку, слегка потянув дверь в сторону. Та понемногу открылась, и сквозь проем показалась комната. Я удивилась, почему внутри так темно, а оказалось, что стены были выкрашены в черный.

В комнате проступили очертания мальчика. Он притворялся, будто вовсе не разыгрывал меня, и это должно было бы вызвать улыбку, но у меня по какой-то причине перехватило дыхание и сильно сдавило грудь. Чем шире открывалась дверь, тем быстрее билось мое сердце. Я переживала о том, как мне стоит отреагировать. А вдруг мальчишка начнет строить из себя невинность, что мне тогда ему сказать? Сюсюкаясь, отшутиться? Или с более-менее серьезным лицом признаться, как сильно я испугалась? Надежда смешалась с волнением: а вдруг этот момент станет идеальной возможностью для нашего с ним сближения?

Дверь открылась на один сантиметр, пять, десять – и тут я столкнулась с ним взглядом.

– А-а-а!!!

Как только наши глаза встретились, мальчик пронзительно заверещал.

Голос его атаковал мои уши с разрушительной силой неведомых масштабов. Хёгу кричал, лицо его исказилось, будто раскололось на части. От этого вопля, упорно врезающегося мне в уши, помутилось сознание. Я осела на пол и затараторила: «Прости, прости». А после в отчаянии убежала прочь.

Я смогла немного перевести дух, только когда вбежала к себе в комнату. Мне срочно нужно было прижаться к чему-нибудь, и вцепилась я не в великолепные подушки или одеяло, а в свой рюкзак. Именно этот старый, ничем не пахнущий грязный рюкзак дарил мне чувство безопасности.

Вот так я и просидела довольно долгое время на полу в обнимку с моим неодушевленным другом. И именно благодаря этому старому другу, с которым мы всегда были вместе и дожили до сегодняшнего дня, я смогла немного успокоиться.

Чтобы прийти в себя и постепенно выровнять дыхание, мне понадобилось достаточно много времени. Недавняя ситуация, которую я не успела осознать на месте, наконец начала постепенно выстраиваться в моей голове в единую линию, и я мысленно разделила все детали на две группы: то, что я понимаю на уровне логики, и то, что я понимаю на уровне чувств. А это означало, что во мне постепенно начинал закипать гнев.

Если расставить все по полочкам, получается следующее. Глаза мальчика смотрели прямо на меня. В руке он держал заточенное, отливающее серебром бритвенное лезвие. Оно было острее канцелярского ножа и пугающе мерцало на свету. И этим инструментом мальчик с характерным хрустом точил карандаш. Он затачивал кончик карандаша не обычной точилкой, а самым натуральным бритвенным лезвием, и звук, с которым он это делал, будто резал само пространство. Сотворенное лезвием острие было таким тонким, что само превратилось в холодное оружие.

Мальчик закричал даже не сразу после того, как я открыла дверь. Он все это время сидел с лезвием в руках, точил карандаш, смотрел, как открывается дверь, смотрел на меня. Специально выждал момент, когда я поймаю его взгляд, и только тогда уже закричал. Он настолько идеально подгадал момент, что меня аж в дрожь бросило. Словно он точно рассчитал, в какой момент мой страх достигнет наивысшей точки. Может, дело в шоке, но свет, отразившийся на кончике лезвия в его руках, попал мне прямо в сердце, вклинился в мой мозг настолько глубоко, что я даже не подумала о побеге.

Надо же: чем больше я думала, тем сильнее росло мое восхищение. Меня поражала расчетливость этого мальчишки и злила его нахальность. Он ведь мог повести себя совершенно иначе, когда я открывала дверь или даже до того, как я постучалась к нему и позвала его. Можно было сделать что угодно, но он решил завизжать – от мысли, что Хёгу пошел на такое, чтобы вывести меня из себя, внутри все запылало от негодования. Что ж, может, в комнате сокрыта какая-нибудь важная тайна, но внутри были только несколько остро заточенных карандашей, разрисованные стены цвета бездонной пустоты и обрамленные рисунки насекомых и животных. Этот мальчишка что, получает удовольствие от того, как поступает со мной?

Я испугалась настолько, что у меня даже глаз дергаться начал, бежала, будучи не в себе, и сказать-то толком ничего не успела, к моему огорчению. Даже про стук в дверь ванной совершенно позабыла. В такой ситуации это казалось неважным. Очевидно, что, если бы я и заговорила об этом, он бы и бровью не повел, сразу какую-нибудь отмазку выдумал. Опять пришлось бы выслушивать, как он с пренебрежением называет меня дурой. Только зря слова растрачивать – он все равно найдет очередной предлог, чтобы высмеять меня. Поэтому я решила, что будет лучше зарыть топор войны.

Придя в себя,