Осколок рая - Ник Картер

один из наименее важных вопросов в данной ситуации. Была здесь лестница? Была. А зачем и почему – это они могли обсудить и позже. Он сбросил камешек с края и направил на него луч фонарика. Камешек отскочил от дна впадины и покатился по черному зеву туннеля.

Мика замер – и спустя несколько секунд почти беззвучно хрипло выдохнул.

Внизу он разглядел четыре палочки – узловатые и белые, как обточенные водой ветки. Казалось, что они были прикреплены над входом в туннель. Это настолько походило на обычное украшение арки над входом, что Мика сразу ухватился за столь разумное объяснение. Но как палочки могли оказаться в устье туннеля так глубоко внутри скалы? А если это проросшие наружу корни, то какое дерево или кустарник могли расти там, внизу? И как эти корни смогли бы пробиться сквозь монолитную скалу?

Затем до него дошло, что палочки едва заметно двигаются – точнее, слегка вибрируют. Они стучали, как…

…как человеческие пальцы.

Рядом материализовались еще четыре палочки. Они выползли из темноты у входа в туннель и обхватили верхнюю часть свода. Мика застыл на месте. Пальцы были длинными и жилистыми, как изолированные электрические кабели.

Ну разве это не странно? Мика рассеянно задумался, к чему они могут быть прикреплены. Он попытался представить запястья и предплечья, тело… Затем мозг погрузился в темноту – синапсы потускнели, как городской пейзаж во время продолжительного затемнения.

И тут прямо из туннеля послышались звуки.

Детский смех. Безрадостный звук, полный насмешливого ехидства.

– Идите сюда.

Детский голос… Но не совсем. Голос ребенка, который прожил в этом мрачном месте целую вечность. Ребенка, чьи глаза были желтыми, как у кошки, а кожа напоминала старый пергамент. Сморщенного и разлагающегося заживо существа, чье гортанное хихиканье доносилось из недр земли.

– Мясо для пиршества, – произнес голос.

Ужас, охвативший Мику, был не похож ни на что когда-либо им испытанное – даже хуже, чем в Корее, хотя там ему бывало очень страшно. Но то были подвластные логике страхи перед тем, что война и козни ему подобных могут сделать с его телом и разумом…

Он перенесся назад во времени в холодную ночь в Корее, когда проходил мимо палатки медиков – и сильный ветер распахнул полог. Он увидел молодого солдата – на самом деле еще мальчика – лежащего на самодельной кровати. У него были оторваны руки и ноги, остались только лохмотья плоти, свисавшие с обрубков ног, как толстые гниющие занавески. Мальчик не кричал – был в шоке. Мика мельком увидел глаза хирурга над забрызганной кровью маской: в них отражалась тупая пустота, как будто он даже не смотрел на своего пациента. Прежде чем ветер снова захлопнул полог, из палатки донеслось одно-единственное слово: «Мама…» Кто-то из пациентов звал свою мать, но почти наверняка это не был голос того солдата.

Ужас войны был осязаемым: ты можешь погибнуть в дерьме и грязи или, что еще хуже, тебя разорвет на части, но ты останешься жить с очень ограниченными возможностями. Но в Корее ты хотя бы знал, чего боишься, и понимал, что твой враг боится того же самого.

Но прямо сейчас? Эти пальцы, сжимающие камень, и этот смех… Это был разрыв в ткани повседневности. Взгляд в бушующее средоточие чего-то, что невозможно постичь. Даже те твари в лесу были опасны только до определенной степени: они могли разорвать тебя в клочья – и покончить с тобой: например, вырвать тебе кишки, как они сделали с бедными Чарли и Отисом, чьи страдания прекратились еще в самом начале этого жуткого процесса.

– Шуг? – Голос Минервы донесся откуда-то из невообразимого далека.

Взгляд Мики по-прежнему был прикован к этим пальцам. Они напряглись, словно готовясь вытолкнуть вперед остальное тело, как паук выталкивает себя из своего укрытия: сначала появляются лапы, охватывающие все отверстие, затем толстый черный орешек его тела вытягивается вперед…

Смех стих, а потом зазвучал еще громче.

– Прошу… – Минерва схватила его за запястье.

8

Покайся. Будь исполнен раскаяния. Будь отцом, в котором они нуждаются.

Преподобный Эймос Флешер сидел, скрестив ноги, на полу часовни. Ее построили по его точному проекту его собственные прихожане. В течение нескольких месяцев он читал здесь проповеди с кафедры. Паства внимала его словам с кротостью ягненка, которую он сам взрастил и к которой так привык. Но теперь их доверие к нему пошатнулось. Сначала он был возмущен их предательством – его ярость была столь сильна, что он представлял, как будет колотить их по головам, пока от черепов не останутся одни окровавленные осколки…

Но затем Голос заговорил, и Эймос прислушался. Теперь он понял, что лучший способ вернуться в сердца своего народа – это искупление. Ему нужно было преклонить колени.

Смирись, Эймос. Смирись перед Богом и перед этими нечестивыми обстоятельствами. Они сами хотят, чтобы ты вернулся в их сердца.

Эймос встал и прошелся между скамьями. Вдохнул лимонный аромат воска для дерева (он настоял на конкретной марке, потому что каждая мелочь в Маленьком Раю должна была быть идеальной). Остановился перед окном часовни… Над поселком нависла ночь. Флешер увидел в стекле свое отражение: щеки покрывала трехдневная щетина, глаза глубоко запали в глазницы.

Ну и неважно. Скоро он почувствует себя намного лучше. Ему пообещали, верно же? Оставалось только выполнить свою часть сделки, причем ему не придется действовать в одиночку.

Обещанная помощь теперь скрывалась в воде, в пище, которую они ели, и в воздухе, которым дышали. Ничтожные людишки не могли противостоять силам, направленным против них.

Эймос всегда воспринимал их как жалких муравьев, которые обязательно вернутся к нему, ведомые локаторами в их крохотных мозгах.

Он поправил волосы, аккуратно уложив их. Затем расправил плечи и выпрямился во весь рост. Шоумен всегда должен чувствовать момент.

Флешер прошелся между скамьями к входным дверям. Его руки ухватились за медные ручки. Слева была выгравирована буква М, справа – Р.

– Начнем представление!

Он распахнул двери. Затем подал знак Вирджилу звонить в колокол. По всей территории, плавно уносясь в негостеприимный лес, раздался звон.

Эймос раскинул руки.

– Придите, дети мои, – прошептал он. – Возвращайтесь ко мне…

Он видел, как люди брели на площадь. Сначала шли по одному, но вскоре начали подтягиваться целые семьи. Напуганные, подавленные… Эймос исцелял их души. В этом заключался его дар. Его голос был бальзамом для их израненных сердец…

Люди стояли перед часовней, как испуганные животные. Ее манящий свет падал на плечи Эймоса, и тот видел, как этот свет отражается в глазах