Осколок рая - Ник Картер

Эб обаятельно улыбнулся. Впрочем, вряд ли на нее это подействовало.

– Все отлично, моя дорогая. Спасибо за беспокойство.

Она отложила блокнот для записи заказов и внимательно посмотрела на него, как смотрят на маленькую, но злобную собачку, сорвавшуюся с поводка.

– Какие пироги вы подаете?

– Со сладким картофелем, с черникой, с лимоном, а еще шуфлай…

– Шуфлай?

– Это что-то северное, – сказала она. – Пирог с патокой. Наш пекарь из пенсильванских немцев. Рецепт он привез с собой.

– С патокой, значит? Я в детстве ел что-то подобное, только это был пудинг.

Фло явно было глубоко наплевать на ностальгические воспоминания Эба. Она постучала карандашом по своему блокноту, наверняка мечтая, чтобы он наконец-то что-то заказал, поел, расплатился и ушел.

– Почем?

– Сорок центов.

– Продано! И чашку кофе. Такого густого, чтобы в нем ложка стояла.

– Мы такого не варим.

Его улыбка стала шире.

– Ладно, и обычный подойдет.

Эб закрыл глаза, уронив голову на столешницу. Керамика холодила его лоб. Мелочь, а приятно. Он задумался. Какие у него были варианты? Он мог просто притвориться, что ничего не было. Ему больше всего хотелось именно этого. Он им пообещал, что вызовет полицию? Ну вот, вызвал. И не его вина, что этот никчемный детектив дал ему от ворот поворот из-за неподходящего, чтоб его, акцента. Не собирается Эб отправляться в тюрьму – а именно это ему и грозило, ступи он на территорию полицейского участка – ради этого. Он что, недостаточно настрадался, ради всего святого?

Ты напуган, Эбенезер.

Это был голос его тети, звучавший у него в голове. Тетя Хейзел умерла почти два десятилетия назад, но она как-никак заменила ему отца. Отец Эба поступил как многие отцы-неудачники: в один прекрасный день вышел за бутылкой молока и пачкой сигарет «Мэйфейр» и забыл про них. Даже молоко домой не принес. Мать Эба была чувствительной натурой, склонной к нервным припадкам, как это называлось в те дни, поэтому его воспитание в основном легло на плечи ее старшей сестры, Хейзел Коггинс. Хейзел была незамужней («От мужчин пользы как от козла молока», – любила повторять она) и работала в мясной лавке. Крупная, красивая женщина, она умела обращаться с мясницким ножом и могла разделать свинью быстрее и чище, чем кто-либо другой. Хейзел была суровой во всем – во взгляде, в движениях, в мировоззрении. Она учила его, что жизнь сводится к тому, чтобы съесть или быть съеденным, и что лучше быть охотником, чем добычей.

Но во время учебы в начальной школе Эбенезер слишком часто становился именно добычей. Первоклашки окружали его на песчаной площадке после уроков – восемь или десять мальчиков, все белые – и осыпали оскорблениями. Вскоре дошло и до физического насилия. Когда на третий день Эбенезер вернулся домой с разбитым носом, его тетя приняла меры.

Она сняла мясницкий фартук, подол которого был пропитан свиной кровью, и, несмотря на сопротивление Эба, прижала фартук к его лицу.

– Понюхай это! – Она держала ткань, не давая Эбу высвободиться. – Ты что, свинья, мальчик? Ты мясо?

Наконец она отпустила его. Он глубоко вздохнул и настороженно уставился на тетю, подозревая, что та снова набросится на него.

– Или ты сделан из более прочного материала, Эбенезер? Ты должен бороться, иначе ничего хорошего тебя не ждет.

– Так что мне делать?

– Завтра будешь сопротивляться. Пока не потеряешь сознание, если придется. – Она взяла его лицо в свои мозолистые ладони. – Если ты прогнешься перед ними сейчас, если позволишь им запугать себя, то привыкнешь к ощущению ярма на своей шее.

На следующий день, когда его мучители собрались на песчаной площадке, Эбенезер сказал: «Отлично, ребята. Давайте подеремся». На его стороне никого не было; учителя, должно быть, уже знали о том, что происходит, но никто из них не вмешался. Это укрепило Эбенезера в мысли о том, что его удел – быть одиноким. Раз уж изоляция должна стать неотъемлемой частью существования, то надо научиться функционировать в этом холодном кругу.

Первым на него бросился жирный сын местного банкира с одутловатым лицом. Эбенезер сжал руку в кулак, нанес ответный удар – и, к своему удивлению, обнаружил, что он быстрее и намного сильнее своего противника. Удар толстяка причинил ему не больше вреда, чем укус комара, в то время как его собственный кулак врезался в толстую довольную физиономию с мясистым чмоканьем. Мальчик отшатнулся со сдавленным криком. Эбенезер сполна воспользовался своим преимуществом, раздавая увесистые тумаки окружавшим мальчишкам. Даже тем, кто никогда его и не бил, а просто стоял и смотрел со стороны забавы ради.

«Не буди лихо...» – думал он, нанося яростные удары наотмашь по белым лицам с широко раскрытыми глазами. Ему начали давать сдачи – сильно, неоднократно. Но на этот раз вместо того, чтобы поджать хвост, он рвался в бой снова и снова, выкладываясь на полную катушку и полагаясь на свою способность стойко терпеть сильнейшую боль, в то время как его противники один за другим начинали плакать и убегали.

Тем вечером он доковылял до дома, пошатываясь. Нос сломан, костяшки пальцев разбиты, синяки под обоими глазами. Он несколько дней не ходил в школу. Тетя ухаживала за ним, пока он не выздоровел. Даже она, казалось, была поражена тем, как сильно его покалечили… Когда Эб вернулся в школу, его больше никто не трогал.

– Ты больше никогда не будешь бояться, – гордо сказала тетя Хейзел. – Ты никогда не будешь свиньей.

И правда. С того дня он стал мясником. И был им до той самой ночи несколько дней назад, пока не увидел мальчика с серыми, как слизни, глазами, покрытого тараканами. Затем – впервые за двадцать с лишним лет – Эб почувствовал лезвие у своего горла. Он снова был свиньей, и его сердце наполнилось тем всепоглощающим страхом, который он так упорно пытался изгнать.

«Ты напуган, Эбенезер, – раздался в его голове голос тети. – Не ври хотя бы себе».

Конечно, он испугался. Так страшно ему не было никогда в жизни.

Это не давало ему покоя. Эбенезер понял это только сейчас, оказавшись далеко-далеко от источника этого страха. Он ненавидел бояться. Более того, было противно осознавать, что этот недостаток все еще живет в нем, хотя он столько усилий приложил, чтобы от него избавиться. Страх все равно вернулся.

Конечно, это было естественно, учитывая то, что он пережил. Но… Но…

Эбенезер не мог с этим жить – как и с тем, что он бросил товарищей. Из-за этого он чувствовал в душе какую-то необъяснимую пустоту. Он не был в ответе ни за Минерву,