Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

по бокам ветрового стекла, ходили по все более узкой дуге, пока наконец совсем не остановились. Не меньше десяти раз Сендрё приходилось останавливаться, чтобы очистить ветровое стекло от скопившегося снега.

Незадолго до городской черты Сендрё снова съехал с шоссе и рванул сначала по какой-то узкой извилистой дороге, затем с нее свернул на другую и так проделывал по нескольку раз. На многих участках, где глубокий снег лежал ровно, коварно маскируя границу между дорогой и кюветом, было явно видно, что их машина с начала снегопада проезжала здесь первой, но, несмотря на то что Сендрё был полностью сосредоточен на дороге, его взгляд с неусыпной, почти нечеловеческой бдительностью каждые несколько секунд соскальзывал на Рейнольдса.

Рейнольдс не мог понять, почему полковник свернул с главной дороги и почему он до этого съехал с шоссе и остановился. То, что тогда он хотел избежать встречи с полицейской машиной, мчавшейся на запад к Комарому, а сейчас – объехать стоявший на окраине города полицейский блокпост, о котором Рейнольдса предупредили в Вене, было вполне очевидно, но зачем он это делал, Рейнольдс не понимал. Он не стал тратить время на решение этой задачи: ему своих хватало задач. У него оставалось минут десять, не более.

Они ехали по извилистым, застроенным особняками улицам и крутым мощеным проспектам Буды, западной половины города, и сейчас спускались к Дунаю. Снегопад снова пошел на убыль, и, ворочаясь на сиденье, Рейнольдс смутно различал скалистый выступ холма Геллерт, серый острый гранит которого проступал сквозь снег, нанесенный ветром, громаду отеля «Сент-Геллерт», а когда они подъезжали к мосту Франца Иосифа, саму гору Святого Герарда, где когда-то одного из епископов, навлекшего на себя гнев местного населения, запихнули в усаженную гвоздями бочку и сбросили в Дунай. Неумелые любители, мрачно подумал Рейнольдс, старый епископ явно не протянул в той бочке и пары минут: люди с проспекта Андраши, несомненно, организовали бы все куда лучше.

Они проехали по мосту через Дунай и свернули налево, на Корзо – некогда фешенебельную набережную на пештской стороне реки с многочисленными кафе под открытым небом. Но сейчас она была черна и пустынна, безлюдна, как и почти все улицы, и казалась отжившей свой век, принадлежащей другой эпохе, превратившись в вызывающий ностальгию и жалость отголосок ушедшего счастливого времени. Было трудно, просто невозможно воскресить в воображении призраки веселых, беззаботных людей, прогуливавшихся здесь всего лишь два десятилетия назад и уверенных, что завтра всегда будет таким же, как сегодня, что никакое другое завтра никогда не наступит. Невозможно было представить, хотя бы смутно, вчерашний Будапешт, очаровательнейший и счастливейший из городов, вобравший в себя все то, чего никогда не имела Вена, – Будапешт, город, в который многие приезжали с Запада, из разных стран, ненадолго, на день, на два, и оставались в нем навсегда. Но всего этого уже не было, даже память об этом почти исчезла.

Рейнольдс никогда раньше не бывал в Будапеште, но знал город лучше, чем большинство его жителей. Над правым берегом Дуная в заснеженной темноте вырисовывались дополняемые воображением Королевский дворец, Рыбацкий бастион, построенный в готическо-мавританском стиле, церковь Матьяша, но он знал, что это за здания и где они находятся, словно прожил в этом городе всю свою жизнь. А вот справа величественный мадьярский Парламент – Парламент и залитая кровью площадь перед ним, ставшая местом трагической гибели во время октябрьского восстания тысячи венгров, жестоко расстрелянных из танков и сраженных смертоносным огнем крупнокалиберных пулеметов ДГБ, установленных на крыше этого самого Парламента.

Все было реальным, каждое здание, каждая улица находились именно там, где им и следовало находиться, в точности как ему говорили, но Рейнольдс не мог избавиться от нарастающего ощущения нереальности, иллюзорности, как будто он зритель какого-то спектакля и все это происходит не с ним, а с кем-то другим. Он старался всегда придерживаться только правды жизни, пройдя безжалостную подготовку в том, чтобы сформировать нечеловеческую способность не давать волю воображению, подчинять все эмоции требованиям рассудка, и сейчас ему казалось странным и необъяснимым это его чувство. Может быть, все дело в предчувствии поражения, в мыслях о том, что старику Дженнингсу уже никогда не вернуться домой. А может, это из-за холода, усталости, безнадежности или призрачной пелены метели, нависшей надо всем. Но он знал, что дело не в этом, а в чем-то другом.

Они свернули с набережной на длинный, широкий обсаженный деревьями проспект Андраши – улицы заветных воспоминаний, идущей мимо Королевского оперного театра к зоопарку, парку аттракционов и городскому парку. Когда-то без нее нельзя было представить те тысячи дней и вечеров, в которые толпы горожан веселились и развлекались, наслаждались свободой и возможностью уйти на время от серых будней, и ни одно место на земле не было столь дорого сердцам венгров. Теперь всего этого нет, и здесь никогда уже не будет как прежде, что бы ни произошло, даже если снова наступит мир и придут независимость и свобода. Ведь теперь слова «проспект Андраши» ассоциируются только с репрессиями и террором, стуком в дверь посреди ночи и коричневыми грузовиками, приезжающими, чтобы вас увезти, лагерями для политзаключенных и ссылками, камерами пыток и смертными приговорами – когда говорят «проспект Андраши», все думают только о штаб-квартире ДГБ.

Ощущение какой-то безучастной отрешенности, нереальности происходящего не покидало Рейнольдса. Он знал, где находится, знал, что его время истекло, начинал понимать, что имел в виду Сендрё, когда говорил об умонастроениях людей, долго живших в страхе и постоянно сопровождаемых призраком смерти, а также знал, что никто из тех, кто когда-либо проделал такой путь, как он сейчас, не останется таким, как прежде. Безразлично, почти с отстраненным интересом ученого, он гадал, как долго сможет продержаться в камерах пыток, какие новейшие дьявольские способы уничтожения человека припасены для него.

Хрустя тяжелыми шинами по замерзшей слякоти, «мерседес» замедлил ход, и Рейнольдс помимо своей воли, несмотря на годами вырабатывавшийся стоицизм, невозмутимость и защитный панцирь безразличия, в который он себя облек, впервые почувствовал, как его охватывает страх; вот он коснулся рта, так что тот пересох, и сердца, заставив его сильно и больно колотиться в груди, а в животе как будто появилось что-то тяжелое, твердое и острое, прошивая его. Но ничто из этого не отразилось у него на лице. Он знал, что полковник Сендрё внимательно наблюдает за ним, знал, что если бы он был тем, за кого себя выдает, безобидным жителем Будапешта, то должен был бы испугаться, и страх должен был бы читаться на его лице, но он не мог