Бетонное алиби - Николай Иванович Леонов

том дне, когда он потерял своего стажера — молодую девушку, еще не имеющую достаточного опыта, но страстно желающую служить в отделе. Он не верил в нее, но, несмотря на несносный характер Софии, его подкупало в ней обостренное чувство справедливости. В их структуре совершенно не важно, какого ты пола, какой у тебя цвет глаз или волос, есть ли у тебя родители или ты совсем один. Здесь все становятся одной семьей, когда сутками пропадают на работе, когда выезжают на очередное дело, когда обмывают погоны коллеги. Даже те, кто отработал всего несколько недель или месяцев, становятся неотъемлемой деталью единого механизма. Но когда эту деталь вырывают с корнем, когда механизм лишается пусть даже и маленького винтика, на этом месте возникает пустота. Большая семья лишается одного члена.

— Лев Иванович! Лев Иванович! — послышался голос Димы Десятова.

Гуров встряхнулся и открыл глаза. Подумал, что, наверное, переутомился.

— Лев Иванович, вы как?

— Сойдет.

Посмотрев на экран телефона, увидел, что Гриша Емельянов отключился десять минут назад. Полковник набрал его номер.

— Лев Иванович, что делать?! Я сейчас с ума сойду!

— Отставить. Нам необходимо собраться с мыслями.

На самом деле Гуров и сам пребывал в замешательстве, не зная, куда бежать и что делать, чтобы изменить ситуацию. Больше всего его раздражало то, что пока он занимался этим чертовым делом, то даже на миг не задумывался, что со стажером что-нибудь может случиться. Ведь все признаки неладного налицо: когда она не брала трубку, когда не выходила в Сеть, когда отправила это письмо. Но он был слишком занят раскрытием преступления, опять полагаясь только на себя. Он забыл, что рядом кто-то смотрит на него наивными глазами, в очередной раз пытается стать с ним на равных, прикладывает все свои силы, чтобы оправдать его доверие, рискует жизнью, чтобы стать достойным сотрудником.

Гуров рассвирепел. Время понеслось с невероятной скоростью.

— Обстоятельства.

— Машина без номеров, черного цвета, значок марки отсутствует, стекла затонированы.

— Материалы изъял?

— Да.

— Отправляй Димке, сейчас посмотрим.

— Отправил.

— Вижу. Через некоторое время пришлю адрес, туда направим опергруппу. И сам подтягивайся, понял?

— Лев Иванович, я пытался отследить, но там не видно…

— Я спросил у тебя: понял или нет?

— Понял.

— Отключаюсь.

Тут же голос подал Дима:

— Лев Иванович, тут и правда непонятно, куда машина двигается. Вот файл, в девятнадцать сорок пять она на Коломенской, в двадцать десять на Сенной, а потом вообще файла нет, так как камеры нигде не засекли, потом вот рядом с Жемчужной крутится.

— Вот этот кадр сделай ближе. Еще ближе. Еще!

— Да вам показалось, это гравий, наверное, из-под колес так видится.

— Нет… это не гравий… это другое.

Гуров, до того пристально следивший за маршрутом машины на экране, заметил невероятно важную деталь, в которой сомневался лишь на йоту. Услышав звук уведомления, он резко схватил телефон, чтобы прочитать сообщение.

— «Простите. Не могла вам это сказать лично и все это время решалась, чтобы хотя бы написать. Все-таки одно письмо от Сергея я прочла. Он предлагал увидеться, как и в детстве, обозначив место встречи и время. Я пришла, но увидела его и испугалась. Хотя я до сих пор не уверена, что это был именно он и его смерть, похороны и могила — все блеф, но все же. Он был в черной кофте, его лицо скрывал капюшон, а нижнюю часть черная медицинская маска. Он стоял вполоборота, но даже так удалось разглядеть многочисленные шрамы на открытом участке лица и горле. Мне страшно подумать, что эти отметины — память о событиях того дня, когда я убежала. Все повторилось. Я убежала вновь. И я вновь испугалась себя. Своей реакции на увиденное, на людскую неправильность. Я никогда не смогу себе простить этого. Через неделю я улетаю с волонтерской миссией на другой континент. Возможно, хотя бы так мне удастся освободить разум от прошлого и прийти к чему-то высшему, найдя приют среди тех, кто со мною не знаком. И да, вы были правы: Бориса мне не удалось простить полностью. Вот теперь прощайте, полковник. Алла Туркина».

Серые глаза полковника забегали по комнате, словно ища выход, он пытался сопоставить все детали.

Последний фрагмент мозаики встал на свое место.

Схватив авторучку, опер принялся что-то чиркать на листе бумаги.

— Скинь вот этот адрес Гришке, туда вызывай подкрепление, скажи, от Гурова, максимальный сбор. Я буду на месте.

— Лев Иванович, вы уверены?..

Полковник, будучи уже в дверях, резко развернулся и спокойно покачал головой, однако в этом простом на первый взгляд покачивании таились бурные эмоции и жажда возмездия.

— Дима…

— Понял. Выполняю.

Стрелка спидометра приблизилась к отметке двести километров в час. Утренний рассвет едва тронул небо. До нужной точки маршрута домчались всего за двадцать минут. Адреналин в крови подгонял мысли о том, сколь ценно время и сколько уже его упущено. Лев Иванович корил себя за то, что очевидное было под носом еще в самом начале, однако и винить себя за это было бы неправильным, ведь на тот момент объективных предпосылок вычислить гада не было. Стоя перед железной подъездной дверью, он проверил кобуру. Пальцы коснулись холодного металла, пистолет лег в руку, как влитой. Поднимаясь по лестнице, Гуров подумал о том, что если бы Ласточкин не похитил Софу, то ему можно было бы сделать моральную скидку за его детство, за всю боль, что испытывал на тот момент ни в чем не повинный ребенок, который просто защищал себя так, как мог. Однако этот ребенок вырос во взрослого человека, движимого местью и не соблюдающего закон, в котором похищение, убийство и доведение человека до самоубийства — черта, переступив которую неминуемо окажешься за решеткой. Минуты превратились в вечность, а мысли смешивались в голове, пытаясь переварить информацию. Опер на миг подумал, как жестоки бывают дети в своих проявлениях. Да, властность и иерархия есть везде, начиная с яслей, где один ребенок, играя в песочнице, отбирает ведерко с лопаткой у другого, который в свою очередь либо отвоюет свое, либо, обидевшись, уступит и тем самым поставит на себе клеймо, что с ним так поступать можно. Подобная ситуация повторяется и в школе, и в университете, и даже в рабочем коллективе. Так где же эта грань между моралью и безнравственностью? Где провести границу дозволенного, которую никоим образом нельзя переступать при защите своих прав и интересов?

— Каждый выбирает для себя, — выдохнул опер и, выпустив несколько пуль в дверной замок, дернул поддавшуюся дверь на себя.

Держа пистолет в вытянутой руке, Гуров медленно,