Покаяние - Кристин Коваль

подтвердили бы то, что всем и так известно, и неважно, признается ли она Жаклин или себе в том, что все вспомнила, или ничего и не вспомнит. Она подошла к сейфу, набрала код, который обычно набирал отец. Вытащила пистолет, закрыла сейф. Пошла в комнату Нико, открыла дверь и нажала спусковой крючок. Позвонила в службу спасения. Но Джулиан боялся не этих воспоминаний.

Помогли бы кому-нибудь те ее воспоминания, которые ничего не значат? Нора помнит, что было до: на ужин – чили (как же она терпеть не могла это чили: скользкую и тягучую мешанину из перца, фасоли и фарша, которую мать обычно подавала два дня подряд, а иногда и три, но отец хотя бы пек к нему кукурузный хлеб), потом она играла на «Иксбоксе» в игру, в которой легко победила Нико, и решила не чистить зубы перед сном. И помнит после: мать сначала плакала, потом держалась стоически. Помнит, что в доме сладко пахло кукурузным хлебом, и горькую желчь, которая грозила вырваться из горла.

Но есть еще одно воспоминание – о чувстве, воспоминание из категории «после», но которое нельзя отнести к незначительным: сожаление – мгновенное, но упрямо-необратимое из-за того, что она поняла, что поступила неправильно. Она решила, что хорошо придумала, что поможет Нико, спасет его от темной тучи будущего, которое уже наступило, которое подкосило его и изменило всю их семью, но оказалось, что нет. Нико никогда не поедет в лагерь заниматься соколиной охотой, не окончит школу, не окончит даже девятый класс. Не пойдет на выпускной – в школе говорили, что он пригласил одну девочку, но теперь он ее не поцелует. Не покатается больше на лыжах. И во всех этих «не» виновата она. И она всегда будет помнить все эти «не» и все сожаление, которое отдается у нее в животе.

– Это тебя меняет, знаешь? – говорит Жаклин. – Когда убиваешь человека. Я не могу это забыть, как ни пытаюсь, а я ненавидела отца. Не похоже, что ты ненавидела брата.

Нора и сама не понимает. Сегодня ей грустно, завтра – все равно. Оцепенение – вот что она чувствует. Оцепенение и сожаление. Еще одна правда состоит в том, что она не готова вспомнить все. События того дня лежат на окраинах ее памяти, они вроде бы есть, а вроде бы нет, их не достать, пока она не будет готова посмотреть в лицо последствиям того, что отняла чужую жизнь. Если бы она захотела рассказать Джулиану правду, всю правду, он бы сказал, что память и правда – практически сестры-близняшки, и Нора, возможно, знала это с самого начала.

– У тебя суд только на следующей неделе, – говорит Нора. – Откуда тебе знать, что я чувствую?

Жаклин вытаскивает косу изо рта, встает и уходит в комнату отдыха.

Нора ложится лицом к стене. «Сегодня мой день рождения, – шепчет она себе. – Это будет мой самый худший день рождения. К следующему году я уже привыкну. В следующем году будет лучше. Мне исполнится пятнадцать, и я буду такой же крутой, как Парадайз. А может, и как Мария Элена».

За месяц до того, как Нора застрелила Нико, был сентябрь. Раньше это было ее любимое время года, потому что туристы разъезжались и в городе становилось не так людно, как летом и зимой. Главная улица снова принадлежала местным детям, и они ходили в школу и из школы группами. В сентябре у мамы день рождения, и отец всегда пек гигантские капкейки с верхушкой из помадки. Нора и Нико пробирались ночью на кухню и тайком их ели, а Энджи удивлялась, почему капкейки так быстро исчезают. Когда Нора была маленькой, бабушка говорила, что осенью пора начинать готовить зимнюю еду, например лазанью. Но к сентябрю прошлого года Ливии уже не было, ее заперли в пансионате, чтобы она не выбиралась на улицу по ночам. Энджи и Дэвида тоже не было, по крайней мере не было дома, потому что они ходили по врачам с Нико. После школы Нора в одиночестве рисовала в своей комнате.

За неделю до того, как Нора застрелила Нико, был октябрь. Энджи чуть не забыла о дне рождения Дэвида и в последний момент купила торт в магазине. Нико вечно был в плохом настроении и если не огрызался, то грустил. Энджи осталась на кухне помочь ему с уроками, потому что переживала за его успеваемость, но он почти все время просто сидел и наблюдал за птицами. Тогда он уже знал, что больше не сможет кататься на лыжах, но думал, что сможет поехать в лагерь заниматься соколиной охотой. Нора нашла в комнате Нико буклет и однажды, когда все уехали к врачу, пробралась туда и хотела придать нарисованному на стене соколу более грозный вид, добавив кожаную шапочку, но на картинку из буклета получилось совсем не похоже.

За день до того, как она застрелила Нико, было двенадцатое октября. Дня рождения ни у кого не было. После школы они с матерью поехали к Ливии, и та накричала на Нору за то, что она переключила ее любимую передачу, хотя шла реклама, а потом назвала ее Анджелой, хотя ясно, что Нора похожа на отца, а не на мать. Норе положено было любить бабушку, и она любила, но в тот день из-за запаха в комнате, растрепанных волос и слюны, которая стекала у нее из уголка рта, Ливия казалась ей разобранной. Это была уже не бабушка.

Когда она застрелила Нико, было тринадцатое октября.

На протяжении месяцев Энджи пыталась откопать хорошие воспоминания, как минимум одно в день, но в день рождения Норы, когда она едет навестить ее на своем ветхом, но верном минивэне, в памяти всплывает другое воспоминание.

Нико четырнадцать, Норе тринадцать.

Его последнее лето. Он вырос до ста пятидесяти пяти сантиметров, и было очевидно, что в генах у него заложен высокий рост, но еще было очевидно, что в них заложена и болезнь. Спазмы у него участились, а недавнее снижение веса, брадикинезия, атаксия походки и прочие умные термины, описывающие приходящее в упадок тело, означали, что Энджи и Дэвиду пора было откровенно поговорить с Нико. Они хотели ободрить его, ведь есть лекарства, которые помогают контролировать все эти странные телодвижения, но в то же время понимали, что нужно честно рассказать ему о том, как будут прогрессировать симптомы и что это означает. Иначе Нико будет искать ответы в интернете, а там они могут быть неправильными, правильными или некорректными. Однажды вечером они, закрыв дверь в комнату Нико, чтобы не услышала Нора, решились на этот трудный разговор. Он